Пару дней как отшумели празднования в честь коронации кайзера Райнхарда. Молодой правитель с улыбкой принимал поздравления и изъявления в вечной преданности, но душа его стремилась к уютным небольшим покоям, где пожелал остановиться самый дорогой для него человек. Райнхард не знал, кому и как удалось уговорить его сестру приехать, чтобы разделить с ним этот момент. Да и не хотел знать.

* * *

Шорох шагов, пустые коридоры. Вечер.

Тихий стук, приоткрытая дверь, шаг через порог. Негромкая мелодия. Та самая, которая… Пальцы, стиснувшие дверной косяк с такой силой, что, кажется, на нем останутся вмятины и синяки. Грохот крови в висках, спазм, стиснувший горло… он что, все это время не дышал? Ожидал грохота крышки? Стука осыпающихся клавиш? Смешно.

Надо повернуться, уйти к себе… никто не должен видеть его… таким.

– Райнхард!.. – разве музыка уже перестала звучать? И когда она успела подойти?

– Сестра, я… – голос предательски дрогнул. Тонкие пальцы невесомо прикоснулись к губам, будто стирая след неуверенности, даря успокоение, делая… целым?

– Не надо. – Перекрестье взоров – впервые за годы – без угрозы или вызова. Взгляд Аннерозе светел и чист, но мелкая предательская дрожь пальцев сводит на нет все попытки скрыть волнение и страх.

Совершенно бездумно потянуться к пальцам губами, как в детстве, когда прикосновение губ сестры облегчало боль лучше всяких лекарств.

Потрясенный вздох в ответ, потемневший взгляд голубых глаз. Стену искусственного спокойствия разнесло в пыль и смыло потоками ливня, в каждой капле которого – точным зеркалом, абсолютной копией твоего – потрясение, шок. Но не страх и не боль. Больше никогда не боль.

Она снова играет по вечерам. Райнхард оставляет дверь кабинета открытой - чтобы был слышен рояль из малой гостиной. Хороший кабинетный рояль, не чета старому полурасстроенному пианино, которое стояло у них дома. Райнхард любит музыку. Старую, классическую, для исполнения которой нужен симфонический оркестр. Или рояль. Были пьесы, которые он узнавал с первых тактов, потому что помнил их еще с тех пор, как не умел читать.
И - откуда он знает, что к этому есть слова?

Зима пройдёт и весна промелькнёт,
И весна промелькнёт;
Увянут все цветы, снегом их заметёт,
Снегом их заметёт...

Кто-то когда-то пел эту песенку, в которой голос и музыка текут легко, как родник. Воспоминание это вырывалось из-за наглухо замкнутой двери памяти, блуждало по дну сознания солнечным зайчиком.

И ты ко мне вернёшься - мне сердце говорит,
Мне сердце говорит,
Тебе верна останусь, тобой лишь буду жить,
Тобой лишь буду жить...

С каждым днем Аннерозе играла все свободнее, живее, вот уже и исчезает то заученно-механическое исполнение, которое почти напугало его поначалу. Кирхайс тогда спросил, чем он расстроен, а Райнхард не смог внятно объяснить. Это надо слышать - все ноты на месте и все движения соблюдены, но звук мертвый, пустой. Механический соловей.
Все пройдет, Аннерозе забудет прошлое, как страшный сон, и к ним вернется ощущение дома - теплое солнечное пятно на полированном дереве, вкусно пахнет пирогами и вареньем, оса жужжит над вазочкой, кораблик из половинки ореха с парусом из осьмушки блокнотного листка плавает в миске с водой...

Ко мне ты вернёшься, полюбишь ты меня,
Полюбишь ты меня;
От бед и от несчастий тебя укрою я,
Тебя укрою я.
И если никогда мы не встретимся с тобой,
Не встретимся с тобой;
То всё ж любить я буду тебя, о, милый мой,
Тебя, о, милый мой...