Порой он стонет во сне, тихо, почти неразличимо, только одно слово Эльфрида и сумела понять однажды: "мама". Ей хватило. "Приятный, должно быть, сон," - усмехнулась она тогда и не стала будить. Пусть...
Сейчас Эльфрида тоже не хочет будить, поэтому касается его виска осторожно, кончиками пальцев - по мокрой от пота коже - ему же страшно там, сейчас. Такому сильному, такому злому. Он бы никогда не показал вида днем, но ночь - коварное время, время быть открытым.
Он дергается снова, не открывая глаз - сегодня его кошмар глубок, не вынырнешь, - и шепчет что-то, быстро, умоляюще. Прося пощады?
- Тише... - срывается с ее губ само по себе. Тихонько, успокаивающе, как ребенку. И ладонью - по волосам, настойчивее, ощутимее. - Тише...
И он замирает вдруг - словно услышав, но так и не открывает глаз.
- Спи, - шепчет Эльфрида и отстраняется осторожно - не разбудить бы.
Утром она обязательно спросит ехидно, как ему спалось, а он как обычно ответит, что замечательно, но это будет утром.
Пока же можно прилечь на подушку рядом: слушать его ровное дыхание, ставшее уже почти родным, думать о том, что ему сниться теперь, и улыбаться. А что улыбка выходит горькой, так никто же не видит.
Ночь - коварное время.