Доверие.
Оказалось, его можно было сбить с ног непредсказуемо легко – тем, что скрывается за этим словом. Но крылся здесь и едва уловимый изъян – доверие этого человека похоже на луковицу: его можно бесконечно пробовать на прочность – слой за слоем, и каждый раз, заходя всё дальше, получать подтверждение доверия одновременно с осознанием, что такой вещи, как абсолютное доверие для Яна Вэньли просто не существует. Там, куда он прячется, даже позволяя делать с собой почти всё, Вальтеру его просто не достать.
Даже тогда, когда Шёнкопф терпеливо и бесстыдно исследует его, распростёртого на кровати, обнажённого и вдвойне беспомощного.
Вальтера, как подозревает он сам, уже можно судить за неуважение к форме, но шёлковый шарф как будто создан для того, чтобы, будучи пропущенным сквозь ажурную спинку кровати, обвить запястья адмирала, а из второго – получается прекрасная повязка на глаза.
Иногда Шёнкопфу становится почти страшно от того, насколько далеко он зашёл – мог зайти, в своём испытании доверия, но этот трепет внутри – чувство необычное и в других обстоятельствах немыслимое, почти мгновенно переплавляется в возбуждение и изобретательность.
Ян вздрагивает – как будто чувствуя даже взгляд, ожидая прикосновений, не зная, каким окажется следующее – до предела обострившееся от слепоты и беспомощности осязание заставляет его реагировать даже на тепло поднесённой близко ладони, а Вальтер чередует прикосновения и поцелуи, тепло рук и губ, и холод от влажных дорожек, оставленных языком, удовлетворённо чувствуя, как учащаются пульс и дыхание партнёра.
Иногда ему кажется, что самым главным каждый раз становится именно игра, прелюдия: для того, что следует за ней, существует не много вариантов, оно просто и бесстыдно – ещё одна попытка заставить Яна застонать – хотя бы на самом пике наслаждения. В этот раз он вскрикивает беззвучно, вцепившись пальцами в шарф, обвивающий запястья, пытаясь удержаться.
И остаётся только забыть об этом. До следующего испытания доверия.

Но, наверно, он имел в виду кляп.