Оскар фон Ройенталь достал из шкафа бутылку виски и плеснул на два пальца в широкие стаканы. Райнхард уже не морщился от этого напитка, как когда-то, и даже пытался оценивать его вкус.
Военная кампания закончилась, он снова жил как затворник, проводя свободное время среди старых книг и музыки, написанной за две тысячи лет до его рождения. В его императорских апартаментах собралась внушительная коллекция записей. Там было уютно. Гораздо уютнее, чем огромном и пустом родовом особняке Ройенталя. Но Райнхарда притягивало ощущение безвременья, которое давно уже поселилось в комнатах, где никто не жил.
Туда, где не живут люди, приходят призраки. Может быть, среди тех, чьи шаги ночами заставляют поскрипывать рассохшиеся ступени, этот дом навещает женщина, которая дала Оскару жизнь и пожалела об этом? Она снова и снова приходит в его сны, напоминая, что его жизнь — не более, чем путь к смерти.
Ройенталь иногда думал, что их с Райнхардом связывают не только вассальные узы, и не только не преданность, а иное чувство, которое испытывали оба, но отнюдь не друг к другу. Эта мысль приходила к нему с того злосчастного дня на Гайесбурге, когда Ансбах попытался преподнести в подарок Райнхарду мертвое тело своего господина, герцога фон Брауншвейга. От него ожидали смиренной просьбы быть верным слугой, но в капсуле с трупом Ансбах пронес ручную гаубицу, и вместо того, чтобы преклонить колено, попытался угостить Райнхарда бронебойным разрядом плазмы. Ройенталь оказался ближе всех и успел отвести орудие. Потом была схватка, продлившаяся не дольше секунды. Миниатюрный бластер, встроенный в перстень, дал Ансбаху преимущество, но не помог достичь цели. Под ребрами дважды вспыхнула боль; Ройенталь тоже нанес два удара. Второй прошел в висок, сломав кость, Ансбах упал и больше не шевелился. В глазах темнело от боли, становилось все труднее дышать. На груди расплывалось кровавое пятно. Миттермайер уже был рядом, расстегивал китель.
А Райнхард сидел в своем кресле все так же спокойно и прямо. Умереть на руках друзей, глядя на него — можно ли было мечтать о лучшей смерти? Ройенталь позже признался себе, что готов был увидеть в его глазах ярость, волнение или даже испуг. Но в серых глазах Райнхарда отражалась не злость, не ярость. И даже не испуг. Прежде, чем темнота сомкнулась, Ройенталь прочитал в них разочарование.
Против ожиданий, Райнхард даже не устроил подобающего разбирательства, и не стал искать наказывать проштрафившихся часовых. Не долго думая, он объявил о том, что за покушением стоит канцлер Лихтенладе, и повел флот на Один. Ему нужна была власть — сначала над Рейхом, а потом и над всей галактикой. Он не собирался останавливаться. Не было в галактике стремления более высокого и прекрасного, чем это. А солдаты — на то и солдаты, чтобы умирать за своего господина.
Разочарование в смерти, обошедшей своим внимание, казалось выше сострадания и даже выше симпатии. Ройенталю нравилось считать себя одним из многих, кто просто выполняет свой долг. И все же куда приятнее было ошибиться в своей убежденности.
В тот же вечер, после завершения хирургической операции, Райнхард пришел к нему с полуофициальными словами благодарности. Его волнение изобличало искренность. Так начался еще один этап в их общей истории.
Они стали друзьями.
Конечно, их отношения не могли был дружбой в полном смысле слова. По крайней мере, Ройенталь отдавал себе в этом отчет. Лучший друг — это Миттермайер, а император оставался только его императором.
Два года, государственный переворот и захват Хайнессена ничего не изменили.
—Виски без льда, — сказал Ройенталь, протягивая стакан.
—Спасибо.
Разглядывая потемневшие портреты в золоченых рамах, в полумраке Райнхард и сам походил на тень прошлого. Такие лица можно увидеть только на старинных портретах, и еще у античных статуй, которым когда-то поклонялись в храмах. До прозрачности бледная кожа, гладкий лоб, гордая посадка головы — Райнхард был наделен красотой, которая обещала расцвести года через два-три, когда он окончательно утратит юношескую хрупкость. Черный флот-адмиральский плащ ниспадал с его плеч тяжелыми складками.
—Генштаб уже завалил меня тактическими планами операций по захвату Изерлона. Работают, не покладая рук.
—И что вы об этом думате, мой кайзер?
—Ваш план неплох. Осаждать Изерлон сколько потребуется. Воины без войны будут изнывать от скуки. Мы должны подождать еще два-три года, пока их мирок не развалится под собственной тяжестью.
Райнхард отхлебнул виски.
—К тому же мир без этой разудалой военной хунты и Яна Вэньли будет довольно скучным, вы не находите?
Чтобы скрыть улыбку, Ройенталь склонил голову.
—Вы совершенно правы, мой кайзер.
В глазах Райнхарда заплясали веселые искры.
—Ведь если не будет их, в конце концов, нам с вами придется сражаться друг с другом. Вы же сами говорили — воин в мирное время не более, чем сторожевой пес.
Ройенталь невесело усмехнулся.
—Если бы этот мир был Валгаллой, то наверное, этим бы все и закончилось. Но нам дана всего одна жизнь. А моя и так принадлежит вам.
Он осушил стакан до дна, замечая, как веселье Райнхарда угасает.
Светлые ресницы бросили едва заметную тень на бледные щеки.
—Простите. Сегодня я немного в себе...
—Не стоит. Я не могу представить тот день, когда в галактике наступит мир.
—В этом мы похожи, — Райнхард подошел ближе и положил руку на плечо. — Пусть наши странные красно-черные знамена вьются высоко и впредь.
Он легко коснулся шеи над стоячим воротником мундира. Жест получился двусмысленным, и Ройенталь смог объяснить его лишь неискушенностью Райнхарда, который, скорее всего, демонстрировал таким образом свое дружеское расположение.
Что дальше? И будет ли что-то еще?
Но Райнхард только ерошил волосы у него на затылке, думая о чем-то своем.
"Невинное дитя", — Ройенталь мысленно вздохнул, не решаясь пошелиться.
—Давно хотел спросить, — молвил он. — Почему именно мотылек?
—Мотылек?
—На вашем знамени. Черный мотылек с белыми полосами на сложенных крыльях, похожий на поникший траурный цветок. Почему именно его вы избрали своим символом, а не льва или иное геральдическое животное?
Склонив голову к плечу Ройенталя, Райнхард произнес:
—Мотылек — это отлетающая душа. Завершенная и неизменная перед лицом смерти.
—Все мотыльки гибнут, когда наступают холода.
—В Фимбулветер погибнут даже боги. Даже над ними властна судьба.
После недолгого молчания он добавил:
—У меня был друг. Вы однажды с ним встречались — Зигфрид Кирхайс.
—Вы были с ним, когда помогли вытащить Миттермайера из тюрьмы...
—Да. С самого детства нас было двое. С тех пор, как мы с ним познакомились. Вместе выросли, вместе учились, вместе служили, вместе воевали. Ему и мне было девятнадцать, когда он погиб. Он поехал в отпуск без меня. Обычно мы всегда ездили вместе. Я должен был присоединиться к нему позднее, у меня были дела на Одине. Той ночью мне не спалось. Я услышал шорох и заметил, что в комнату влетела бабочка, черная, с белыми полосками на крыльях. Белый адмирал. Она билась о стены и не могла найти выход. Я поймал ее и выпустил на свободу. Дневная бабочка посреди ночи — дурная примета. На следующий день я прилетел на спутник, где отдыхал мой друг. Но он не встретил меня. Когда я пришел в отель, мне сказали, что его больше нет. Он погиб накануне утром. Был застрелен в спину. Его тело я обнаружил в морге. День и ночь я провел, как в тумане, никого не узнавая, а потом устроил дознание. Выяснилось, что местный начальник полиции привлек его к расследованию, против всех законов и правил. Использовал его, чтобы взять крупного наркодельца и заслужить себе повышение. Кирхайс вывел из строя трех вооруженных бандитов, будучи безоружным, а четвертый застрелил его. Я постарался, чтобы начальника полиции сняли с должности. Но уже невозможно было ничего исправить. Когда бабочка влетела в мое окно, его душа ушла в иной мир, а вместе с ней и моя.
Вздох Райнхарда был похож на шорох от взмаха двух тонких крыльев.
Мотылек, сгоревший в огне, и огонь были единым целом. Даже после смерти мотылек продолжал жить. Его все еще можно было держать на ладони и не дышать, разглядывая узор на крыльях.
—Следующим утром проснулся с осознанием того, что весь этот мир, где мы живем — это мир смерти, и с тех пор стал жить так, как будто уже мертв, — Райнхард помолчал, глядя на дно пустого бокала. — Он был для меня всем. Теперь жизнь возвращается ко мне только битвах.
—Если так, — глухо вымолвил Ройенталь, — этой галактике не будет покоя.
—Покоя нет,— бледно улыбнулся Райнхард. — Даже в смерти.
—Я хочу чтобы вы жили. Если все, что мы видим — не более, чем иллюзия, нужно притвориться, будто все это — настоящее, иначе игра потеряет свою прелесть.
Ройенталь мягко развернулся, чтобы стать напротив и заглянуть в глаза, но Райнхард даже не отпустил руку и надавил на затылок, заставляя наклонить голову. Он был ниже ростом. Теперь их разделяло расстояние не больше ладони.
—Мы были очень близки, — сказал Райнхард.— Ближе, чем вы могли бы подумать.
Ройенталь не ответил. Ожидание подошло к концу.
Он погладил Райнхарда по голове, по золотистым волосам, жестким наощупь, и поцеловал его. Райнхард принял поцелуй со спокойным достоинством, оказавшись более искушенным, чем можно было подумать.
И, кажется, он уже начал понимать, что даже в смерти можно обрести вторую половину.