Райнхард подошел к зеркалу, и, критически оглядев себя, начал отстегивать плащ.
-Кто у нас первый по списку? - поинтересовался он.
-Контр-адмирал Реннекампф, - бесстрастно ответил Кирхайс.
-Слишком старый. Вычеркни его.
-Совсем?
-Нет. С ним поговорю у себя в кабинете. Кто следующий?
-Контр-адмирал Лютц.
-Тот замечательный стрелок, с фиолетовыми глазами?
-Так точно.
-Хммм... неплохая фигура, и характер решительный, - размышлял Райнхард, поглядывая в зеркало, в котором отражался и Кирхайс, подтянутый, со списком в руках и столь серьезный, что, глядя на него, можно было подумать, будто он выверяет стратегический план. Выдержке Кирхайса можно было позавидовать. Но Райнхард сдаваться не собирался, и позволил себе лишь благосклонную усмешку. - Его оставь. Назначим на завтра, на восемь вечера.
-Завтра в восемь мы будем в опере с госпожой Аннерозе и баронессой фон Вестфален.
-Значит, не поедем в оперу. Подбор команды - слишком важное дело, чтобы откладывать его на потом.
-Разумеется, господин Райнхард, - в голосе Кирхайса послышались нотки разочарования.
-Следующий?
-Контр-адмирал Вален.
-Вален, старый знакомый... Он был неплохим помощником капитана, к тому же, довольно сипатичный, - повесив плащ на спинку резного стула, Райнхард принялся расстегивать китель. - Назначим завтра на двенадцать.
-У него есть сын, - бесцветным тоном заметил Кирхайс. - Четыре года.
-Так Вален женат? - изумился Райнхард. -Никогда бы не подумал, что он способен жениться.
-Он был женат. Теперь вдовец.
-Ах, вот оно что. Тогда поставь знак вопроса. Кто у нас еще остался?
-Кемпф, Айзенах, Меклингер, Штайнметц.
-Меклингера - сразу вычеркивай, - поморщился Райнхард. - Он уже утомил меня своим пафосным занудством. Айзенах... это не тот, который все время молчит и отдает приказы жестами?
-Он самый.
-Как интересно... - Райнхард растрепал свои золотые волосы и задумался. - Молчит - значит ни о чем не расскажет. Запиши на послезавтра.
-Он женат, как и Кепмф, - с оттенком злорадствоа проговорил Кирхайс. - И у каждого по двое детей.
-Как грустно, - вздохнул Райнхард. - Тогда обоих вычеркивай.
-Тебе не нравятся женатые?
-Принципы не позволяют мне разрушать семейную жизнь будущих подчиненных, - с чувством произнес Райнхард, вешая китель поверх плаща. Выпрямившись, он пристально посмотрел на Кирхайса. Тот уставился на лист бумаги, имея вид скучающий и столь непроницаемый, что мог бы переплюнуть булыжник со столичной мостовой. - Остается Штайнметц. Уж он-то, надеюсь, не женат?
-Нет, ваше превосходительство.
-Не сказать, чтобы красив, но представителен, - усмехнулся Райнхард. - Впиши и его куда-нибудь.
-На следующий месяц?
-Ну, зачем же. На послезавтра.
-Слушаюсь.
-Остались Ройенталь и Миттермайер. С Миттермайером и так все ясно: его верность не внушает сомнений, к тому же он примерный семьянин. А вот с Ройенталем надо познакомиться поближе... - Райнхард потрепал себя по челке, словно пытаясь собраться с мыслями. - Несомненно, он весьма искушен в любовных делах, и может многому меня научить. К тому же, у него незаурядная внешность, не так ли?
-Не могу знать, - сквозь зубы процедил Кирхайс.
Зверь уже был затравлен, требовался добивающий удар.
-И еще Биттенфельда забыли, - добавил Райнхард, медленно стягивая рубашку через голову. - У него потрясающий темперамент. Наверное, он так же неистов и в постели... - он обернулся, потягиваясь всем телом - Настоящий тигр...
Кирхайс оторвался от своей бумажки.
-Господин Райнхард, - произнес он хриплым от возбуждения голосом. - Позвольте узнать, почему нельзя набрать команду после одного короткого собеседования?
Райнхард насмешливо изогнул левую бровь.
-Как это почему? А вдруг мне секс с ними не понравится? Так и придется страдать в одиночестве до конца своих дней.
-Тебе же всего двадцать, - хмуро побормотал Кирхайс.
-Мне уже двадцать, - едко усмехнулся Райнхард. - Как и тебе, мой дорогой друг.
Кирхайс стоял перед ним, с пылающим лицом и бешеными глазами, не зная, что сказать. Секунду, три, пять. Потом сглотнул, и тихо произнес:
-Ты кое-кого забыл.
-Интересно, кого?
Кирхайс разорвал список на мелкие кусочки.
-Сейчас узнаешь, - клочки белой бумаги осыпались на пол, как оборванные лепестки. И Райнхард не успел опомниться, как был схвачен и прижат к стене.
-Что ты делаешь, - пробормотал он. Но Кирхайс заставил его замолчать, впившись в губы напористым поцелуем, и прижался к нему все телом, бесцеремонно и настойчиво, царапая живот стальной пряжкой ремня.
-Сдаю экзамен на соответствие занимаемой должности, ваше превосходительство, - прошептал Кирхайс, обнимая Райнхарда за бедра.
-Мне будет удобнее принимать его на диване.
-Обойдешься.
Райнхарду казалось, что сердце готово выскочить из груди. Ему хотелось только одного - чтобы Кирхайс не отпускал его, не разжимал объятий.
-И пока я рядом с тобой, мой господин, ни мужчина, ни женщина не войдет в твою спальню.
Райнхард тихо рассмеялся.
-Ты что, на самом деле подумал, что мне может быть нужен кто-то кроме тебя?
Кирхайс мрачно хмыкнул.
-Если я бы я принимал все твои шутки близко к сердцу, то бы давно уже застрелился.

— Вы так любите чай, что всегда пьете только его? — удивился Райнхард.
— Признаться, я больше всего люблю его с бренди. Кстати, кофе тоже можно пить с бренди.
— Никогда не пробовал.
— Смешивать нужно один к одному. Тогда получится старинный испанский напиток карахильо.
— Надо попробовать, — Райнхард вызвал Эмиля и приказал принести бренди и чай для адмирала.
Ян с видимым удовольствием плеснул себе из бутылки и на глазок долил в чашку императора, из которой он уже успел немного отпить.
Некоторое время они пили в молчании. Когда Ян наконец поднял взгляд на императора, то увидел, что тот захмелел. Райнхард тяжело поставил пустую чашку на стол, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза: организм, привыкший к перегрузкам на космическом корабле, оказался бессилен против зелёного змия.
"Неподготовленный нынче император пошёл, — с удивлением подумал Ян. — Не то что в прежние времена..." Оглянувшись по сторонам, он обнаружил в углу комнаты стопку бумаги и ручку. Торопливо набросав тезисы — итоги переговоров, он аккуратно потеребил императора:
— Подпишите, ваше величество.
Райхард пробормотал что-то про завоевателя галактики, которому не дают спать, когда он хочет, поставил автограф и отрубился снова. То же самое произошло и со вторым экземпляром тезисов.

В спальне Райнхарда собрались Оберштайн, Ройенталь, Меиттермайер и Мюллер. Тут же крутился Эмиль. Райнхард лежал в кровати с мокрой тряпкой на лбу.
Пауль открыло было рот, но император только слабо отмахнулся:
— Голова и так трещит... Эмиль, ещё минералки!
— К вечеру полегчает, — подбодрил его Эмиль, помогая напиться.
— Откуда ты знаешь? — насторожился Оберштайн.
— Сейчас не время это выяснять, — поморщился Мюллер. — Важно другое: никто не должен знать, что император согласился на условия адмирала Яна, будучи эээ... не совсем трезвым!
— Думаете, у него хватит наглости разболтать? — вмешался в беседу Миттермайер.
"На его месте я бы так и поступил", — подумал каждый из присутствующих, включая Райнхарда.
— Адмирал Ян мне представляется порядочным человеком, — рискнул заметить Мюллер.
— А если они сначала написали эти тезисы, а потом отметили? — предположил Миттермайер.
Ройенталь взял злополучный листок:
— Почерк не его величества. Формулировки не его величества.
Миттермайер заглянул через плечо и пробежал текст глазами:
— Признать республику, которая будет создана на Изерлоне? Отдать им Изерлон? Да Ян с ума сошёл! Обмен военнопленными? Ну, так мы бы это и без него..
— Ваше величество, — дверь открылась, впуская Меклингера. — Союз Свободных Планет объявил результаты ваших переговоров с адмиралом Яном. О том, как они были достигнуты, — ни слова.

— Адмирал, и всё-таки: как вам удалось убедить императора? — спросил Юлиан во время ужина с опекуном.
— Я просто предложил ему правильную воду, — вздохнул Ян. — Кстати, в честь этого события сделай мне, пожалуйста, чай с бренди.

Немноголюдно в крошечной гостинице неподалёку от деревушки Лунгерн. Горнолыжные курорты Одина с их знаменитыми трассами и развлечениями на любой вкус лежат в сотне километров к югу, а здесь красивые виды, сосновый лес, чистый воздух, - вот и все достопримечательности. Летом ещё художники приезжают, а зимой совсем тишина.
Словоохотливый портье и хотел бы рассказать гостю всю правду о сложностях туристического бизнеса, да только новый постоялец (господин лет шестидесяти, похожий на отставного военного) не расположен слушать. Взглянув на заполненную анкету, портье не может удержаться от комментария:
- Надо же, господин Кнехт, я бы не подумал, что вы из Новых Земель! У вас такой чистый выговор! А знаете, у нас недавно один гость с Феззана остановился, тоже почти без акцента разговаривает, а у самого фамилия какая-то мудрёная...
Господину Кнехту неинтересно слушать про удивительного феззанца. Не терпится покончить с формальностями и уйти: в Лунгерн господин Кнехт приехал по важному делу. Где-то совсем рядом живут люди, которых он не видел очень давно, он даже не знает, помнят ли его; он и сам уж не надеялся их увидеть, как не надеялся дожить до конца войны; но теперь, когда до заветной цели рукой подать, всякая задержка мучительна, и господин Кнехт с облегчением вздыхает, когда бюрократическому ритуалу приходит конец.
Спасаясь от назойливого гостеприимства, господин Кнехт быстрым шагом направляется к выходу из гостиницы и на узком крыльце едва не сталкивается с долговязым белобрысым феззанцем. Невоспитанные и самодовольные жители новой столицы только и делают, что без цели и смысла носятся по всей Галактике: спокойно ходить пешком и смотреть по сторонам они, видно, не обучены... Феззанский гость, бесцветный мужчина средних лет, учтиво извиняется и в ответ удостаивается беглого взгляда и снисходительного кивка: мол, беги дальше, не споткнись только.
Они успевают сделать пару шагов, прежде чем одновременно обернуться и пристально посмотреть друг на друга. На лицах постепенно проступает узнавание; господин Кнехт, прищурившись, смотрит по-прежнему сурово, а феззанец явно взволнован. Он выпускает из рук дорожную сумку и первым делает шаг навстречу.
- Адмирал, я не ожидал вас увидеть…
- И я не ожидал… Кхм. Только, извольте видеть, сударь, вы ошиблись: я вовсе не адмирал… Иоганн Кнехт, часовщик с Хайнессена, - пожилой господин усмехается в седые усы.
Собеседник открыто улыбается:
- Рад познакомиться, господин Кнехт. Извините, я не представился: Альберт Синклер, инженер с Феззана.
- Очень приятно, господин Синклер, - Кнехт пожимает протянутую руку. - Вы тоже напомнили мне одного человека, да... Простите, сейчас я должен идти, но вечером, может быть, вы не откажетесь выпить со мной пива в здешнем баре? Посидим, побеседуем...
- Почту за честь.
- Господин Синклер, что вы, я всего лишь никчемный старик...- господин Кнехт пожимает плечами. - Так до вечера!
- До вечера...
Старик спускается по лестнице, Синклер некоторое время смотрит ему вслед, а затем, очнувшись от задумчивости, подхватывает свои вещи и уже берется за ручку двери, но тут Кнехт негромко произносит:
- Хорошо, что вы последовали моему совету.
Синклер замирает, и, не поворачивая головы, тихо спрашивает:
- Когда именно?
- Когда остались в живых.

Утром госпожа Кесслер сидит у большого зеркала и перебирает драгоценности в шкатулке. Господин Кесслер собирается уходить на службу, говорит, что вернется поздно, и просит его не ждать. Марика рассеянно пропускает между пальцами холодное ожерелье из черных и белых феззанских агатов, делает вид, будто разглядывает затейливую оправу старинной, потемневшей от времени серебряной броши.
«Хорошо?» - спрашивает Ульрих, целуя Марику в лоб на прощание.
«Хорошо», - послушно отвечает она. Госпоже Кесслер не хочется спорить, да и бессмысленно объяснять вещи очевидные и неизбежные, как смена дня и ночи. Ожидание наполняет её жизнь смыслом, оно становится фоном для тысяч рутинных слов и дел, которые потом трудно припомнить. Перестать ждать по своей воле Марика не смогла бы: это всё равно что перестать дышать; но когда Ульрих вернется домой, время от встречи до расставания покажется короче мгновения между вдохом и выдохом.
Поздним вечером, когда дети уже давно спят, в доме тишина. Марика стоит у открытого окна и нарочно не зажигает свет. Прошла гроза, ливень только что прекратился, а раскаты грома время от времени ещё слышны вдали; нежен и сладок аромат липы, смешанный с запахами дождя, земли, мокрых трав. Из-за облаков совсем не видно звезд, но лужи на асфальте выглядят бездонными, словно опрокинутые островки неба. Марика глядит на отражения фонарей в гладкой чёрной воде и вспоминает, как десять лет назад накануне свадьбы она (полно, она ли?), совсем молоденькая девушка, с замиранием сердца вот также всматривалась в ночь и мечтала о том, как будет встречать господина Кесслера по вечерам. Наверное, Марика не узнала бы себя и в той девочке-жене, что однажды задремала в кресле, дожидаясь возвращения мужа, и проснулась лишь в тот момент, когда господин Кесслер (она долго не могла привыкнуть называть его по имени) взял её на руки, чтобы отнести в постель. Тогда она мучительно краснела, прятала лицо и застенчиво улыбалась, а сейчас.. сейчас в спокойной улыбке госпожи Кесслер заметна мудрость и лёгкая печаль. Марика хороша собой, стройна и изящна, но недавно в её темных волосах появились первые серебряные нити. За плечами десять трудных и счастливых лет замужества. Какими будут следующие десять? Марика не боится, но невольно испытывает волнение, когда размышляет о будущем... Наверное, так приходит зрелость.
В глубокой задумчивости Марика не слышит шагов у себя за спиной и вздрагивает от осторожного прикосновения к плечу. Ульрих! Откуда?.. Марика грациозно оборачивается к мужу. Как всегда, он обнимает её слишком крепко и неловко, и в его руках Марика чувствует себя хрупкой... и очень юной. Когда они вместе, время утрачивает власть.
- Ты меня напугал, - шепчет Марика.
- Извини, я думал, ты спишь. Не хотел тебя беспокоить и пробрался через сад, - он отвечает тоже шепотом.
- Через сад? Но ведь калитка заперта!
- Ну, я всё-таки служу в полиции… - слегка смущенный тон.
- То есть… ты что, перелез через ограду? Какое сумасбродство, - Марика тихо смеется. Вот государственная тайна, известная только госпоже Кесслер: у господина Кесслера седая голова, но в глубине души он сущий мальчишка. – А вдруг тебя кто-нибудь заметил?
- Но ведь ты же не заметила, - Ульрих, кажется, очень горд собой. - А ты почему до сих пор не спишь? Ты обещала...
- Ты служишь в полиции, ты должен всё знать, - Марика улыбается в темноте. Правда в том, что сейчас обязательства не имеют значения, и от призрачной свободы немного кружится голова. Ульриху всё равно придется наклониться, чтобы поцеловать жену, но Марика тянется к нему навстречу, забавно приподнимается на цыпочках - так же, как десять лет назад, на свадебной церемонии.
Ветер слегка колышет занавеску, невидимая птица поет в кроне старой ивы... где-то высоко в небе, за облаками, занимается новый день.

Шанс



Император покачнулся, и чья-то рука удержала его от позорного падения. Не Эмиль. Другой, взрослый.
- Благодарю.
- Не за что. Ты умираешь, мальчик.
И что-то было в этом тоне такое, что не позволило обижаться и сердиться. На правду не обижаются.
- Врачи никак не могут определить причину. Даже болезнь назвать не в состоянии, — с горечью сказал император. Хотя толку-то от этого знания...
- Растянутое во времени самоубийство, — голос незнакомца, всё время остававшегося вне поля зрения, был спокоен. Лишь в самой глубине пряталось сочувствие.
- Самоубийство? Но я не хочу умирать! Я должен жить!
- Мироздание не любит слово «хочу». А вот «должен»... Ты задолжал, Райнхард, и теперь платишь свой долг с процентами, — показалось, или собеседник вздохнул?
- Задолжал? Кому? Кто вы такой?! — Райнхард резко повернулся. Но уловил лишь тень движения. Незнакомец опять исчез. Только тихий короткий смешок:
- Меня называют Последним Шансом. Богом перекрёстков. Безвыходных ситуаций не бывает. Вы можете спастись, если найдёте развилку. Смотрите, Райнхард. Смотрите хорошенько, — и этот переход на «вы», и торжественный тон заставили поверить, что это всерьёз. Он сможет. Он должен!
- Смотрите, — повторил Шанс.

В воздухе каюты развернулось окно, похожее на обзорный экран, и на нём замелькали картины жизни Райнхарда.
Вот мама... ещё живая, смеющаяся... Аннерозе, поющая колыбельную... игры с Кирхайсом... быстрее, быстрее... их клятва у памятника Рудольфу, кадетское училище... Капче-Ланка... «Гадкий утёнок» и юная графиня Маргарита... «Тангейзер» и «Брунгильда»... первое столкновение с Яном Вэньли... Астарта, Тиамат... смерть кайзера... Липпштадтская война... Вестерланд... гибель Кирхайса... ещё, ещё... Вермиллион, Феззан... гибель Яна... Урваши... мятеж Ройенталя... терраисты... взрывы на Хайнессене... Где же эта развилка? Кто требует с него долг?
Голова кружилась всё сильнее. Не падать в обморок! Второго шанса не будет.
Губ коснулся стакан.
- Это всего лишь вода, не бойся.
- Я не боюсь. Я хочу понять, где ошибся.
- У тебя есть четверть часа. Больше дать не могу, извини.

Детство? Нет, тогда он ничего не успел натворить. Академия, первые годы службы... — не то! Райнхард досадливо тряхнул головой. Вестерланд... Неужели дело в том, что он повёлся на убедительные доводы Оберштайна? А тот играл втёмную, обвёл своего адмирала вокруг пальца! Два миллиона жизней. И то покушение... месть за Вестерланд... не забыть и не простить. Из-за этого Райнхард поссорился с Кирхайсом да так и не успел попросить прощения.
- Вестерланд. Я прав?
- Возможно, — уклончиво ответил собеседник. — Воинская удача — такая ненадёжная вещь. Она легко меняет хозяев.
- Ян Вэньли! Поэтому я не мог его победить. Хотя с Кирхайсом мы... — Райнхард осёкся. — Но Оберштайн уверял...
- Твой военный министр ещё молод и близорук. Он не заглядывает далеко в будущее. Тебе повезло — ты платишь сам. А ведь эта кара могла бы постигнуть твоих потомков. Банально звучит, только голая логика и трезвый расчёт помогают не всегда. Тысячу раз выручают, на тысяча первый тянут под лёд.
- А если война с Брауншвейгом в самом деле затянется? — Эту вероятность тоже не стоило сбрасывать со счетов, что бы ни говорил этот... Шанс.
- Ты же не только полководец, но и политик. Райнхард, ты всё сможешь, если захочешь.
- Да. Я заставлю его заплатить за всё, — и Кирхайс останется жив. Райнхард больше не сомневался.
- Райнхард фон Лоэнграмм, ты выбрал свой путь, — казалось, эти слова слышит вся «Брунгильда». Точно колокол пробил.
- Да.
- Так иди же и не сворачивай с него!

В глазах потемнело. А когда Райнхард очнулся, то обнаружил себя сидящим за столом в капитанской каюте «Брунгильды». Волосы стали заметно короче. И не было привычного медальона на груди. Райнхард помнил всё, все те годы, которые предстояло прожить заново.
Он прошёл на капитанский мостик.
- Курс на Вестерланд!

Райнхард Первый Великий, кайзер с 489 г. Р.К, основатель династии Лоэнграммов, Золотой Лев, 467 г. Р.К. — 33 г. Н.Р. Происходил из рода фон Мюзель, позднее за заслуги перед Галактической Империей кайзером Фридрихом IV Гольденбаумом ему был пожалован титул графа фон Лоэнграмма. После смерти Фридриха IV и победы в гражданской войне 488-489 г.г. Р.К. (см. Липпштадтский союз) основал Новую Галактическую Империю, присоединив к прежним территориям так называемый Альянс Свободных Планет. Будучи одним из величайших полководцев последнего столетия, кайзер Р. ни разу не был побеждён в битве. По свидетельствам современников, он не раз отмечал, что лишь адмирал Ян Вэньли мог быть достойным противником. Их противостояние длилось вплоть до битвы при Вермиллионе, когда адмирал флота Альянса Ян потерпел поражение и был взят в плен, что стало причиной капитуляции правительства А.С.П. Р. ф. Л. провёл ряд важных реформ (см. Реформы Райнхарда Великого). Погиб в результате террористического акта во время инспекции Новых Земель.
(Из исторической энциклопедии, выпущенной на Одине в 76 году Н.Р. )

...Он сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Ждал меня — понял Миттермайер, увидев бутылку виски и два заботливо наполненных стакана.
- Ройенталь! — тот даже не пошевелился.
- Оскар фон Ройенталь, волей Его Величества... — и тут Ураганный наконец почуял это. Кровь. Знакомый, душный запах. Сколько же её должно было пролиться, чтобы чувствовалось от двери?
Жестом приказав Байерляйну и остальным оставаться на месте, Миттермайер почти бегом добрался до стола. Это было как в страшном сне — бескровное лицо друга, пропитавшийся кровью мундир, алая лужа под креслом...
- Миттермайер... ты успел... — Ройенталь слабо улыбнулся.
- Врача! Быстрее! — обернулся флот-адмирал.
- Не нужно. Я сам так решил. К тому же уже слишком поздно.
- Как? Когда тебя?.. — Один, неужели это он виноват?
- Седьмого. Во время атаки Грильпарцера.
- Я доберусь до этого змеёныша! — прорычал Ураганный, стиснув кулаки. — Раздавлю его своими руками!
- Не стоит... Жизнь в позоре куда хуже любой смерти.
- Меклингер провёл новое расследование. Ты не был виноват в покушении на императора, почему же ты не попытался защитить себя от клеветы?
- Оправдываться? Снова? Мне хватило... первого раза.
- Его Величество справедлив.
- Миттермайер... я оставляю тебе ребёнка.
Из дальнего угла кабинета вышел юноша-ординарец. На руках у него был ребёнок. Такой же темноволосый, как Ройенталь.
- Твой сын?
- Твой, Миттермайер. Ваш с Эвой. Род Ройенталей умрёт вместе со мной.
- Ты не в себе, Ройенталь. Опомнись! Он же вылитый ты!
- Он ваш, Миттермайер, — умирающий оставался непреклонен, — ты вырастишь его хорошим и честным человеком. Таким, как ты сам, Ураганный.
Миттермайер осторожно принял малыша на руки. Сын... Его сын...
- Я сделаю как ты просишь. Но когда он вырастет — расскажу всю правду.
- Спасибо.
- А чья там кровь? — кивнул Миттермайер в сторону небольшой лужи перед столом.
- Трунихт. Я не хотел, чтобы Новую Империю постигла участь Альянса. Я рад... что участвовал в её создании...
- Мы вместе мечтали об этом, помнишь? Его величество недавно вспоминал ту грозу.
- Я ни о чём не жалею, Волк. И горжусь тем,.. что служил этому великому человеку... — Ройенталю было всё труднее говорить, — я всегда был верен... кайзеру Райнхарду. И восстал... не против него.
- Знаю. Я тоже чуть не убил Ланга.
- Выпьем... в последний раз... За кайзера и нашу дружбу.
- За нас! — Миттермайер положил мальчика на стол, взял один стакан, второй протянул другу.
- Рука... не поднимается... Забавно... правда, Ураганный? — в шёпоте умирающего скользнули знакомые ироничные нотки.
- Ваше превосходительство, — ординарец придержал стакан у губ командира.
- Спасибо, Генрих... За кайзера, Империю... и за нас, — Ройенталь сделал глоток.
- За кайзера и за нас с тобой! — Виски пробило застрявший в горле комок слёз.
- Живи, Ураганный... живите долго... — это были последние слова Оскара фон Ройенталя.
Миттермайер и не заметил, как подчинённые подошли поближе, став за спиной. В глазах Генриха стояли слёзы. А самому Вольфгангу Миттермайеру хотелось не то выть, не то проклинать несправедливую судьбу. Чтобы позорно не сорваться при всех, он отвёл глаза от... тела. Знамя! Знамя с Золотым Львом! Решение пришло мгновенно. Рывок — и тяжёлое багряное полотнище ложится на плечо умершего.
До встречи в Вальхалле, друг...

Сегодня Оскар фон Ройенталь решил вернуться домой пешком. В такую прекрасную погоду просто грех сидеть в автомобиле, да и прогулка располагает к размышлениям. Не о делах флота — их можно решить днём в Адмиралтействе, а о своих отношениях с этой... из клана Лихтенладе. Они уже третий месяц вместе, но женщина не уходит. Говорит, что мечтает отомстить, дождаться подходящего случая. Подходящий случай был. Даже целых два, так почему же Эльфрида не попыталась выполнить свою угрозу? Догадывалась, что это подстроено? Или поняла, что не сможет?
Мимо важно прошествовал кот. Обычный, серо-полосатый. Оглянулся, окинул флот-адмирала презрительным взглядом. Вот точно так же смотрела порой фройляйн фон Кольрауш, не желая спорить с Ройенталем. «Я всё равно права. А ты можешь думать что хочешь», — говорил этот взгляд. Кошечка. В первые дни она казалась тигрицей, молодой, яростной и отчаянной. А потом вдруг заплакала, и адмирал увидел перед собой обычную домашнюю кошку. Правда, неожиданно оказавшуюся на помойке, потрёпанную тамошней жизнью, царапучую — о да, царапалась Фрида очень больно. Хорошо, не достала до лица, — но всё равно домашнюю.



Впереди хлопнула калитка, и на улицу выбежал мальчишка. Он чуть не столкнулся с Ройенталем, но выучка взяла своё. Шагнуть в сторону... слегка поддержать мальчика, пока не грохнулся.
-Ой... извините, — пробормотал мальчик. Было ему на вид не больше десяти. Встрёпанный, явно чем-то расстроенный, в руках корзинка с котятами. Судя по виду, им был месяц или чуть больше.
«Везёт же мне сегодня на котов», — подумалось Ройенталю. И тут один из котят, самый шустрый, чёрненький с рыжим пятнышком, попытался удрать. Шлёпнуться на мостовую ему не дали, и черныш вцепился всеми коготочками в мужскую ладонь. Коготочки были маленькие, но оччень острые.
- Мама сказала, их надо утопить, — мальчик шмыгнул носом, — я их прятал, прятал, а мама всё равно нашла. А вы... вам не нужен котёнок?
- У меня уже есть кошка, — и кошку эту зовут фройляйн Эльфрида.
- Ааа... жалко... — вздохнул мальчуган.
Ройенталь ещё раз посмотрел на вцепившийся в руку пушистый комочек. У комочка были жалобные и доверчивые глазищи.
- Ладно. Беру. Сколько ты за него хочешь?
- Ой, да вы что, господин! — заулыбался мальчик, — ничего не надо. Он хороший, правда! Вот увидите!
Настаивать на плате значило обидеть парнишку, и адмирал отступился.
- Ну пошли, хороший, — он поудобнее ухватил новое приобретение, — познакомлю тебя с моей кошкой. Уверен, вы найдёте общий язык.



И действительно — увидев пушистика, Фрида даже не стала выговаривать любовнику за опоздание (судя по нахмуренным бровям, новая ссора была неизбежна).
- Ой, кто это? — ахнула она. — И как же нас зовут?
- Клаус. И он ваш.
- Что?! — Фрида зашипела как настоящая кошка. — Что вы себе позволяете! Я назову его Оскаром. В вашу честь.
- Отлично, — пожал плечами адмирал, проходя в комнату, — надеюсь, этот Оскар больше придётся вам по душе и сумеет разогнать скуку в моё отсутствие.
В ответ Эльфрида только фыркнула и удалилась. Весь вечер она занималась исключительно котёнком, демонстративно не замечая хозяина дома. Впрочем, Ройенталю было всё равно.



Пушистый тёзка оказался шустрым и игривым. Вечерами Эльфрида с гордостью рассказывала о проделках питомца, дворецкий горестно вздыхал при виде новых царапин на мебели, а Ройенталь впервые за долгое, очень долгое время радостно торопился домой. Ведь маленький Оскар всегда встречал любимого хозяина на пороге.

Возле могилы Кирхайса кто-то был.
Поначалу Райнхард рассердился. Куда смотрит охрана, если здесь шляются посторонние? Но женщина, стоявшая на коленях, и мужчина казались смутно знакомыми. А потом до его слуха донеслось:
- Зиг! О мой Зигги! Сыночек, родной... Как же так? Почему... — остальное было заглушено всхлипами.
Родители Кирхайса. Райнхард совсем позабыл о них. Одиннадцать лет назад Райни фон Мюзель не раз навещал соседей, и те всегда были добры и приветливы, угощали вкусненьким. Конечно, фрау Кирхайс не умела печь таких пирогов, как Аннерозе. Зато у неё получались удивительно вкусные котлеты. Отец Кирхайса с гордостью показывал свои оранжереи. Фрау Кирхайс часто вздыхала, говоря, что без матери жить трудно, но Райнхард почти не обращал на это внимания. Ведь у него была самая лучшая на свете сестра. Потом они с Кирхайсом поступили в кадетское училище, и больше Райнхард фон Мюзель ни разу не бывал в городке своего детства. Его никто там не ждал. А вот Кирхайс однажды навестил родителей. Им с Райнхардом было тогда по восемнадцать.

- Знаешь, отец построил новые теплицы для орхидей, — рассказывает вернувшийся Кирхайс, — а мама недовольна. Она мечтает о внуках. Я сказал, что ещё не думал о женитьбе.
- Ну и правильно, — одобряет Райнхард, — сначала надо закончить войну и завоевать галактику. А тогда можно и жениться.
- Раньше я не думал, что мама такая маленькая. И отец всегда казался большим и сильным, — Кирхайс смущённо улыбается, — я словно впервые их увидел. Но всё равно я их люблю.
- Больше, чем меня? — поддразнивает Райнхард.
Кирхайс смеётся:
- Райнхард, это же совсем другое. Это как ты и госпожа Аннерозе.
- Я понимаю, Кирхайс. Но ты должен заботиться о своих родителях и стараться не огорчать их, — Райнхард шутливо пихает друга кулаком.
- Если со мной что-то случится, позаботься о них, пожалуйста.
- Не говори глупостей! С тобой ничего не случится, прекрати.
Больше Кирхайс о родителях не вспоминал. Точнее, не говорил с Райнхардом о них.

И вот теперь... Хотелось уйти, спрятаться за облетевшими деревьями, но это было трусостью и подлостью. И Райнхард шагнул вперёд.
Родители Кирхайса постарели. В волосах седина, которой прежде не было. Фрау Кирхайс словно высохла. Рука с платочком дрожит. И отец Кирхайса заметно ссутулился.
- Райнхард... это вы, господин Райнхард? — всхлипнула фрау Кирхайс. Муж обнял её за плечи.
- Нам разрешили прийти... навестить могилу, — его Кирхайс извинялся совсем другим тоном.
- Вы имеете полное право, — слёзы царапали горло. Слёзы и чувство вины перед этими стариками. Кирхайс был единственным сыном. И он не оставил детей. Ни одного. Его родителей ждёт одинокая старость.
- Простите, — Райнхард опустил голову, не смея смотреть в лицо фрау Кирхайс, — я не уберёг его. Кирхайс погиб, а я...
Пусть судят. Они имеют право.
- Ну что вы, господин Райнхард, — мать Кирхайса погладила юношу по щеке, — не надо, не вините себя. Зигфрид... он бы не хотел этого.
Сдерживать слёзы становилось всё труднее.
- Если вам что-то нужно — скажите. Я сделаю для вас всё.
- Нам ничего не надо, правда, дорогая? Только разрешите приходить к нашему мальчику.
- Конечно! Я разрешаю. Спасибо вам за Кирхайса. Он... — Говорить было трудно. Но маленькой женщине с седыми волосами слова были не нужны. Она просто обняла Райнхарда и вновь заплакала.
А Кирхайс улыбался всем троим. С памятника и из Вальхаллы.

Давно уже люди разучились вычислять место и время, когда можно смертному видеть призраков. А день такой есть и наступает осенью, уже после равноденствия. На Старой Терре собираются Хранители и беззвучно говорят друг с другом.

Древние мудрецы знали: не всякая душа после смерти тела покидает мир, но и древним было неведомо, почему одни уходят, а другие остаются. В давно истлевших книгах писали только о ритуалах, избавляющих людей от потусторонних гостей: ведь призраки своенравны и могут навредить. Чтобы разрушить связь, в полнолуние нужно отрезать свою тень серебряным кинжалом и омыть клинок от крови лунным светом; тогда мертвый не найдет дорогу назад.

Хранители горды и ничтожны. Каждый из них некогда был окружен толпами людей, а теперь из миллиардов человеческих голосов способен различать только один – тот, что повторяет бесполезное имя с надеждой и тоской. Нельзя ответить, прошло время разговоров, но есть другие способы дать почувствовать свое присутствие рядом.

Хранители связаны между собой, потому что связаны между собой живые. И когда Хранители встречаются, они рассказывают друг другу о планах, заветных желаниях, невысказанных чувствах тех, кто ещё может что-то изменить.

Хранители не всегда приносят счастье. Они знают об этом, но и после смерти остаются людьми. Призраки не меняются, они обречены поддаваться одним и тем же порывам, совершать одни и те же ошибки, страдать всегда одинаково рядом с теми, кого незаметно любят.

Зигфрид Кирхайс безупречен. Уловки ему претят после смерти, как ненавистны были при жизни; он является своему другу, не таясь. Ему горько видеть, что Райнхард скоро умрет, но он и желает этого: ведь тогда, как в юности, они снова будут вместе и отправятся в последнее путешествие. Зигфрид не хочет звать за собой, но его самого зовут слишком часто, чтобы не тосковать и не мечтать о свободе.
Оскар фон Ройенталь почти всегда молчит. Он присматривает за господином премьер-министром, стоя за его левым плечом. Вольф часто слышит в голове тёплый голос любимого друга и даже иногда спорит с ним. Оскара беспокоит сын: Феликс его видит. Может быть, придется уйти. Наверное, надо, чтобы не свести с ума собственного ребенка… Но пока он мал, и Оскар изо дня в день откладывает посмертное самоубийство.

Адмирал Меркатц с сочувствием глядит на своего бывшего адъютанта. Хочется потрепать мальчишку по затылку и сказать, что всё будет у него хорошо – у такого, как он, иначе и быть не может! Но Бернхард слеп и глух ко всему и не обращает внимания на весенний ветер, ласкающий волосы. Когда-нибудь он поймёт и снова научится ценить каждое прожитое мгновение, но сейчас ещё слишком больно…

Корнелиус Лютц обещал невесте вернуться, но призрак его не ждёт красавицу у фонаря. Связь со спасённой жизнью оказалась сильнее, и теперь Лютц чувствует себя ответственным за будущее адмирала Мюллера. Лютц – «шестое чувство» Мюллера. Тот не знает, откуда взялась небывалая проницательность, но достаточно умён, чтобы ею пользоваться.

Адальберт фон Фаренхайт молчалив. Фриц-Йозеф Биттенфельд неплохо развлекает его, и Фаренхайт никогда не нарушает течения его повседневной жизни. Но иногда Биттенфельда мучают воспоминания и чувство вины, и он видит сон, который всегда забывает, но утром просыпается бодрым и счастливым. В этом сне Фаренхайт возвращается домой. Путник немного устал, но лицо у него безмятежное, на губах играет лёгкая улыбка. Стоит жаркий день, и адмирал, сняв китель и небрежно забросив его на плечо, неторопливо шагает по пыльному просёлку. С обеих сторон – лес, а впереди, за широким пшеничным полем, чернеет деревня. Биттенфельд, невидимый, смотрит ему вслед с облегчением - как глупо думать, будто Фаренхайт погиб и ничего уже не исправить! Вот же он, вот, ничего и исправлять не нужно… Биттенфельд забавный, и Фаренхайт рад подарить ему немного игрушечного счастья. Однажды этот сон станет явью, и, беседуя как ни в чём не бывало, друзья пойдут по залитой солнцем дороге вместе.

Хранители не всегда приносят счастье. Они и сами несчастливы, их судьба — ждать на границе миров. Они и хотели бы уйти навсегда,но не хватает сил, а ритуал разделения провести некому, забыты заклинания, и даже лунный свет теперь не тот, что прежде; только война продолжается, и всё больше призраков собирается на Старой Терре в туманную осеннюю ночь.

Курсант Ян любил бывать в библиотеке Тернуссенской военной академии. В светлом и уютном читальном зале думалось лучше, чем на занятиях, а уж сколько здесь было книг...
Шмяк! Несколько томов, случайно задетых локтем, попадали на пол. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто не заметил его оплошности, Ян Вэньли присел на корточки. Вообще-то он собирался просто поставить книги на место, но решил пролистать, благо пухлые тома были как раз по любимой истории. А это что ещё такое? Ян повертел в руках порядком затрёпанную пёструю книжку. Какие-то повести, рассказы... может, кто-то из курсантов забыл? До экзамена оставалось ещё три дня, и Ян решил, что может посидеть полчасика с книжкой. Раскрыл наугад и погрузился в чтение.

Лазерные лучи, как шпаги, скрещивались над лесом. — может, автор из бывших имперцев? Кому бы ещё пришло в голову такое сравнение.
- Не похож он на врага. Такой же как и мы — убеждённо сказал Стрелок и внезапно подумал: а на кого он похож, подлый враг? Почему-то раньше он никогда не думал об этом.
- Ну уж точно не на исчадия ада, какими рисует имперцев официальная пропаганда, — пробормотал Ян, — они такие же люди, как и мы. Может, будь иначе, стало бы легче сражаться?
Там старые склады, вдоль всего берега. И они накрыты защитным полем. Я кинул в один склад камешком, его отбросило обратно, прямо мне в руку...
- Ну вот! Я же чувствовал какую-то неправильность в начале. Значит, Стрелок, Сержант, Полковник и все остальные стреляли по самим себе? Убивали — себя?
Ян Вэньли смотрел на пожелтевшие страницы. Смотрел — и не видел. «Убивали себя... за рекой не было никакого врага. Никогда. Они сами придумали этот миф. И поверили в него, а ведь мы тоже живём одной войной. И мы, и имперцы. Мы уже не можем представить свою жизнь без войны. И без подлого врага. Эти битвы за Изерлон, постоянные стычки на границе... Это же не может продолжаться вечно! Рано или поздно мы уничтожим друг друга. Если бы у нас нашёлся такой Странник, чтобы объяснить, раскрыть людям глаза!»
- О чём задумался? — размышления прервал подошедший Жан-Робер.
- О том, что ещё двадцать, ну тридцать лет войны — и от Альянса ничего не останется. Весь вопрос, кто погибнет раньше — мы или Рейх?
- Возможно, — согласился друг, — но если ты хочешь этому помешать, тебе придётся сделать политическую карьеру.
- Политика? Нет, Жан-Робер, это не для меня, — поспешно отказался Ян.
- Что ж, будем надеяться, что твоё пророчество не исполнится.

***

Пятнадцать лет спустя, во время последнего разговора с Юлианом, адмирал Ян вспомнил давно прочитанную книжку.
- Знаешь, Юлиан, я чувствую себя Странником. Я обязательно должен встретиться с кайзером Райнхардом. Знаю, он способен меня понять. Мой самый честный враг... Возможно, он тоже устал от войны? Вам с кайзером тоже было бы полезно прочесть эту книгу. Там много занимательных историй.
- Постараюсь найти её, — пообещал Юлиан.

***

...Кайзер ждал в беседке. Юлиан Минц протянул Райнхарду фон Лоэнграмму небольшой диск.
- Адмирал Ян считал эту книгу полезной для нас обоих. И я вижу, что он был прав.
- Вот как?
- Да, ваше величество. Обратите внимание на рассказ «За лесом, где подлый враг». Правда, книга на языке Альянса.
- Вы меня заинтересовали, господин Минц, — улыбнулся Лоэнграмм.
Райнхарду удалось добраться до подарка лишь через день.

***

Его задело с вашей стороны. — Да, задело. Дети из клана Лихтенладе, расстрелянные по его приказу. А ещё был Вестерланд...
- Это ваш сын? — спросил Доктор.
Странник кивнул:
- Да.
А он никогда не увидит Алека взрослым. До сих пор не может привыкнуть, что у него есть сын. Наследник — да. А сын...
Я здесь уже три года, но они ни разу не показались в открытую, трусы!
- Вот как? Почему же тогда они так метко стреляют? — хмыкнул Райнхард. Что-то было во всём этом неправильное, вызывающее смутную тревогу.
Я кинул в один склад камешком, его отбросило обратно, прямо мне в руку...
Ройенталь... Ройенталь, погибший от собственного камня. И я. Если бы я не пошёл воевать, то не заболел бы. Но я должен был спасти сестру и получить власть! Должен! Поздно уже жалеть. Как там говорили древние? Поднимающий меч от меча и погибнет? Моим адмиралам повезло больше, чем мне.
Райнхард смотрел на экран комма.
Спите спокойно, любимые,
Где-то у дальней реки...

Оберштайн уже успел понять, как ошибался. Но договариваться с некромантом о воскрешении...
Да, это только для блага Рейха и лично кайз... м-м, графа Лоэнграмма. После гибели адмирала Кирхайса кайз... граф Лоэнграмм погрузился в апатию. Или в депрессию - Оберштайн плохо различал эти состояния, врачей было приглашать рискованно, а попытка выяснить разницу самостоятельно вылилась в головную боль и желание сослать всех этих псих...иатров на действующий флот. Потому что ни в одной книге не объяснялось, что делать с почти правителем империи в состоянии войны, который только и сделал, что распределил по своим адмиралам сектора ответственности. В том числе гражданские!
Поэтому теперь приходилось быстро и тайно лететь на планету, где некроманты точно были, и были высококвалифицированные. И счастье, что на это нужна была какая-то неделя от Одина (в оба конца)! Работать на скоростном курьере возможности не было, оставалось бесполезно гадать о том, что и сколько запросит за услуги некромант.
К счастью, губернатор Эошаана (женщина! скорее даже девушка - ну неужели на всей планете на эту должность не нашлось ни одного подходящего мужчины?) пообещала, что некромант будет весьма скоро, и наилучший. Оберштайну оставалось только поверить на слово, и намекнуть в ответ, что кайзер не забудет услугу... в том числе и её качество. Губернатор смотрела в глаза без тени страха или подобострастия, и клялась, что всё пройдёт идеально. По крайней мере, в той части, которая зависит от некроманта.
Некромант тоже оказался девушкой, но после губернатора это уже не беспокоило. От вознаграждения фройляйн Кейл отказалась, пояснив, что выполняет личную просьбу родственницы.
На обратном пути вице-адмиралу было некогда скучать. Они с некромантом пытались взаимно выяснить значимые для себя вопросы, и взаимно же утыкались в непонимание.
Фройляйн некромант выясняла, когда умер человек, обстоятельства и причину смерти, состояние тела и другие важные (видимо) для работы подробности. Если дату смерти и обстоятельства Оберштайн назвать мог, то в причинах не очень разбирался, а про тело мог сказать только то, что его ещё не похоронили.
Вице-адмирал пытался выяснить, как повлияет на адмирала Кирхайса смерть, как повлияет последующее воскрешение, будет ли разлагаться тело или получится просто живой человек.ю опасен ли для окружающих будет сам процесс и его итог. Девушка пожимала плечами и отвечала, что смерть влияет даже на тех, с кем она в итоге всё-таки не случилась, что пребывание за Гранью сказывается на человеке непредсказуемо, что она не школяр-прогульщик, чтобы поднимать разлагающихся зомби, когда речь идёт о воскрешении, и что процесс не представляет опасности для тех, кто в него не полезет, но лучше любопытствующих выставить. Всех. Да, даже лучшего друга, брата, возлюбленную и так далее.
Ритуал прошёл нормально. Некромант буквально запихнула в руки Оберштайну оглушённо озирающегося Кирхайса, заявила, что её работа на этом закончено, и отправилась домой на ближайшем рейсовом корабле. Хороший номер в гостинице и на корабле (рейсовом, а не курьере!) Оберштайн всё-таки оплатил.
Счастье кайз... графа Лоэнграмма выразилось в том, что события немедленно понеслись вскачь. Спешное перераспределение секторов ответственности (Райнхард расстроенно жалуется Зигфриду, что всё ведь не так, и поняли его не так), новый план действий против Альянса, заблокированный Изерлон... планируемый поход на Феззан и через Феззан...
Когда Оберштан понял, что происходит что-то не то? То ли насторожило неожиданно хладнокровное поведение адмирала Кирхайса, и его выдержанные и логические обоснования (не то чтобы адмирал был нелогичен, но раньше он как-то больше упирал на этику), то ли то, что Кирхайс стал при встрече с Оберштаном приветствовать его с тем же выражением и интонациями, с которыми он приветствовал Двойную Звезду...
Месяц наблюдений привёл вице-адмирала Оберштайна в замешательство, если не сказать больше. Зигрфрид Кирхайс больше не смотрел влюблённо-восторженным взглядом на своего друга, не кричал об этике на каждом углу, не следовал тенью за "краем белого плаща", не вспыхивал, как это свойственно рыжим, от неосторожно сказанного слова. Будто повзрослел разом лет на двадцать. Райнхард фон Лоэнграмм смотрел на младшего друга больным взглядом, когда думал, что его никто не видит, исступлённо целовал его в коридоре (пришлось за углом гулко звякнуть, чтобы их отвлечь от столь опасного занятия), спорил об Аннерозе...
***
А через месяц вице-адмирал Оберштайн стоит в коридоре и слушает разговор. Или спор?
-- Кирхайс, что происходит? Ты как будто чужой!
-- Райнхард, если для того, чтобы ты завоевал галактику и остался при этом жив, мне нужно стать чужим - я сделаю это. И Аннерозе сделает, я уверен.
-- Что ты такое говоришь?! Вы - моя семья!
-- Да. Но семья - это тыл. Не оглядывайся на нас, довольно, иди вперёд. Мы поддержим, когда устанешь, но довольно оглядываться на нас.
-- Кирхайс! Это... подло!
-- Нет. Я прикрою тебе спину, Райнхард, я всегда буду рад тебя услышать, но сейчас ты должен оставить нас - меня и госпожу Аннерозе.
Пауза. Холодный голос:
-- Я подумаю над вашим прошением, флот-адмирал.
Оберштайну остаётся только молиться богам, в которых он не верит, чтобы его не заметили. И думать, сколько раз он ошибся в оценке флот-адмирала Кирхайса.

Вспышка... темнота... тени... запах крови... голос Райнхарда откуда-то издалека:
- Кирхайс, очнись! Кирхайс! Мы завоюем галактику - вместе! Кирхайс... КИРХАЙС!
Темнота и тишина. Покой. Вечный покой.

***
- Но вы гарантируете, что он... - пауза, начальник штаба подбирает подходящее нейтральное слово, - что он вернётся?
- Я сделаю так, что этот человек будет жив. Но я не могу сказать, кем станет, - голос старого шамана еле слышен, шелестит, как дождь над лесным озером. Оберштайн оборачивается к проёму в стене шалаша - там и правда идёт дождь, и поверхность озера вся в мелкой ряби, словно в пупырышках озноба.

- Тело не трогали?
- Только положили в капсулу. Луч порвал сонную артерию, почти вся кровь вытекла. - Ему кажется, что это важно - кровь. Вспоминаются древние суеверия, терранские книги в библиотеке. Не принимай в уста крови живого существа, ибо в ней его душа... Бред. Галактические крепости, звездолёты, лазеры - и эта планета, хижина в дубовой роще, старик-шаман с глазами как озёрная вода. Надо встать, вернуться в Гайерсбург, пока никто из адмиралов не решился использовать свой шанс захватить власть. Надо найти слова, которые встряхнут герцога Лоэнграмма, вернут к реальности. А он сам позволил себе поверить в сказку про возвращение мёртвых.

- Твоя вера и не нужна, - шаман смотрит мимо него прозрачными глазами, качает головой. - Не верь. Может оно и к лучшему. Никогда не знаешь, каким вернётся человек из небесной рощи. Меня редко просят о таком. Редко... - Голос затихает, как шорох капель по деревянной кровле. Дождь перестал.

- Что значит - каким вернётся? У него будет другая внешность? Характер? Он не будет помнить, что с ним произошло? Или вообще ничего не вспомнит, как при амнезии? - Шаман поднимает взгляд, и Оберштайн поясняет: - Ничего не будет помнить, как младенец, как будто заново родился?
Старик снова качает головой, смотрит на бумагу, лежащую на отполированном временем и водой озера камне. Официальный документ о передаче планеты Лауритц в собственность племени лесных шаманов. Цена воскрешения погибшего два дня назад адмирала Кирхайса.

- Будет помнить. Будет человеком. Будет с тем же лицом.
- Тогда делай.
Шаман смотрит прямо в переносицу, в упор, сейчас глаза кажутся стеклянными, словно экран планшета:
- Кровь вытекла? Значит, что-то изменится в душе. Память, ум, рассудок останутся. А душа - что в ней от человека, что в человеке от неё? Не знаю. Никто не знает. Тело тоже может измениться. Но если пожалеешь - всегда можно снова убить. - Красные вспышки в зрачках, Оберштайн не сразу понимает, что это его собственные искусственные глаза искрят. Шаман смотрит без испуга и любопытства. Встаёт, неожиданно легко, словно молодой, выходит из шалаша и идёт к вертолёту, ожидающему на пологом берегу озера. Через плечо бросает:
- Скажи своему человеку, пусть разбудит железную стрекозу.

***
Темнота, тишина, покой. Лёгкое дыхание спящего рядом Райнхарда. Длинные золотистые волосы разметались по подушке, Кирхайс чувствует их под щекой. Осторожно отодвигается, встаёт, стараясь двигаться бесшумно. Выходит на балкон. В лунном свете море и горы подёрнуты серебристой дымкой, словно прикрыты невесомой прозрачной тканью. Огни ночного Феззана справа, игла Космического лифта, тоже укутанная туманом лунных лучей. Каменный пол под ногами напоминает о другом холоде, звёзды в тёмно-синем небе смотрят насмешливо. Кирхайс ёжится от ночной прохлады, обхватывает себя за плечи.

В спальне слышен шорох, скрип кровати. Райнхард всё-таки проснулся. Он чутко спит теперь и почти всегда чувствует, если Кирхайс встаёт и уходит больше, чем на пару минут.

Кирхайс стискивает зубы, сдерживая стон отчаяния, когда руки Райнхарда нежно обнимают, а губы касаются шеи:
- Ну что ты, Кирхайс? Тебе нехорошо?
- Мне хорошо, я просто смотрю на луну, на море. - И думаю о том, что на всю жизнь в плену теперь. Что не могу оттолкнуть Райнхарда, причинить ему боль своей холодностью, но, кажется, скоро не выдержу его ласковых объятий, его поцелуев, его попыток каждую ночь довести до оргазма - и собственного притворства, что у него это получается.
- Ты простудишься, стоишь босыми ногами на каменном полу. Пойдём в постель. Я тебя согрею.

Кирхайс лежит, глядя в потолок синими глазами, и старательно имитирует наслаждение. Рыжие короткие пряди намокли и прилипли к вискам, бёдра двигаются ритмично, упругие высокие груди колышутся в такт толчкам. Райнхард никогда не узнает, что его друг Зигфрид Кирхайс, погибший три года назад и воскресший в женском теле, так и не смог примириться со своей новой ролью - кайзерин Зигфриды Кирхайс фон Лоэнграмм.

"Ты уверен? Я только рад отплатить этому человеку добром за добро, и его друг вполне достоин стать одним из нас. Но вдруг он решит нас уничтожить, или…"
"Уверен, Белый. Нам пора рискнуть и открыться, иначе всем оставшимся кланам грозит вымирание. Лоэнграмм – наша единственная надежда."
"Ладно, ты же у нас глава клана. Подчиняюсь и выполняю, Молчаливый."
Размышления Белого были насмешливо-добродушными, похожими на кучевые облака, постоянно менявшие форму, - но он не пытался скрыть отчетливых обертонов тревоги, изжелта-лиловыми тучами наползавших со всех сторон на его мыслеобразы.
Молчаливый не стал его разубеждать. В конце концов, он был уверен только в необходимости действий, а результатов предвидеть не мог.

Райнхард фон Лоэнграмм метался по узкому предбаннику медотсека «Брунгильды». Какой-то частью разума он осознавал, какое это безумие – верить, что можно воскресить умершего человека. Но вместе с тем каждой клеточкой тела надеялся, что это возможно.
- Повторите еще раз, Миттермайер. Он говорил – простое переливание крови?
- Да, ваше превосходительство. Никакой мистики, но…
Райнхард резко обернулся к адмиралу, полы плаща хлестнули по закрытой двери операционной.
- Но?
Вольфганг развел руками.
- Я, как и вы, не знаю ответа, лишь предполагаю. Но что-то не так с их кровью наших доноров. Врачи сказали, что она той же группы, что у Кирхайса – почему же тогда не взять немного крови этой группы у пяти, десяти человек? Двое, даже абсолютно здоровые и крепкие – слишком мало.
- Я думал об этом. Миттермайер, - Лоэнграмм устало рухнул на узкую кушетку рядом с той же дверью, - но почему-то верю им. Да и врачи
- Я тоже верю, ваше превосходительство, - кивнул Миттермайер. «Ведь ничего другого не остается».
Вольфганг не стал говорить о том, что движения, голоса, лица врачей были неестественными – и он догадывался, почему. И в то же время Миттермайер не беспокоился за адмиралов-доноров… возможно, и на него они как-то воздействовали?
«Разве что немного успокоили».
Слегка насмешливый голос в его голове несомненно принадлежал адмиралу Фаренхайту, хотя и был… собственно, не голосом, а чужой мыслью, проникшей в его сознание. А вот второго голоса Вольфганг не узнал, - но сразу же понял, кому он принадлежит.
«Лоэнграмма успокоить может только одно, но пока рано. Скажите ему, что послезавтра в десять утра уже можно будет пройти в палату реанимации».

***
Теперь он видел свое тело изнутри – и, изучая его, поражался слаженной работе всех его частиц и пронизывавшему кости, органы, мышцы и кожу огню, который был теперь в его крови. Он по-другому ощущал и внешний мир, даже с закрытыми глазами чувствуя прохладный кафель стен, гибкие трубки капельницы, зеленые электронные графики на экранах медаппаратуры…
И просунувшуюся в дверь золотую макушку своего… друга?
Да, Райнхард останется его другом, - ведь он уже знает, кем стал Зигфрид Кирхайс, и в его глазах нет ни страха, ни отвращения.

***
«Они опять?»
«Опять. Готовься сменить обличье, скоро Красный позовет играть в догонялки», - Молчаливый пытался донести до собрата свое неодобрение, но оно было настолько неискренним, что Белый рассмеялся – конечно, тоже мысленно.
Императору Райнхарду Первому, Другу Драконов, иногда хотелось компании, когда он по ночам летал над столицей Галактики на Кирхайсе.
Впрочем, гораздо чаще они отправлялись в безлунные небеса Феззана только вдвоем.

Оскар стащил с головы шлем виртуальной реальности и осушил стакан колы, предусмотрительно стоявший подальше от рук. Было видно, что он хочет по-игровому треснуть этим стаканом об пол, но в игре осколки незамено исчезают при обновлении локации, а в реале придется бежать за метлой и совком. Зигфрид ловким маневром забрал пустую посуду и убрал на столик.
— Говорил же я, что не выгорит, — вздохнул Ян. В отличие от друзей, прикипевших к игровым никам и сваявшим образы под себя, его действительно звали Яном, только это было имя, а не фамилия. И в реальности он слабо походил на игровую аватару, разве что цветом волос. — Повышение градуса идиотизма в пределах игровой механики изнутри смотрится нормально. Пока я играл за Альянс, мне реально казалось, что я за что-то правильное сражаюсь. А вам — что я умнее. Хотя это просто количество очков стратегии влияет на возможные варианты действий.
— Поэтому мы тебя в консультанты и позвали, — Зигфрид предостерегающе надавил на плечо Оскара. Тот явно собирался встать и что-то объяснить бывшему сопернику. — В игровой механике ты понимаешь лучше нас. Раз вариант с глупостью не сработал, как и мой призрачный чит-код, то что остается?
— Игровая смерть, — Ян развел руками. — Кстати, за чит спасибо, попользуюсь. Может, Юлиан сообразит, как его победить. Вам ведь уже все равно, так?
— Не все равно, — Оскар все же встал со стула. Его чуть шатало, смерть в такой глубокой игре неслабо давила на нервную систему. — Он должен остаться победителем. Мы что, зря там все каникулы проторчали?
— Тихо, мальчики, — в комнату заглянула сестра предмета дискуссии. — Вариант с бунтом не прокатил, так?
Парни хмуро покачали головами. Игровой аватар Аннерозе, хоть и походил на нее внешне, не отражал и половины красоты девушки. Мужества ей также было не занимать: несмотря на несчастье с братом, держалась она отлично. И даже закрыла сессию, хотя и предлагали взять академ.
— Тогда я возвращаюсь в игру, — твердо сказала она. — Скооперируемся с Хильдой, попробуем его довести до концовки роли вдвоем. Ян, действительно, явись пару раз своим, я на форуме читала, что пока изерлонский квест не завершен, роль кайзера заканчивается только через покушение или мятеж, а это мы уже пробовали. Оскар, спасибо, ты сделал все что мог, — Аннерозе легонько чмокнула его в щеку, — потом сочтемся. Зиг, ты можешь остаться еще на час?
— Да, конечно, — он преданно, как игровая аватара, посмотрел на сестру друга.
— Я хочу попробовать кое-что подкрутить с той фичей, которая позволяет переводить очки здоровья в победные, а ты в этом лучше разбираешься. Может, вдвоем у нас получится. И, Ян, — Аннерозе обернулась, — объясни Юлиану, что смерть не должна быть насильственнной. Я не хочу рисковать.
Она прикусила губу и уставилась в стену, за которой стояла игровая капсула брата, дорогой подарок от фирмы лучшему игроку в "Легенду о героях галактики", медленно убивавший заключенное в ней тело. Проклятый производитель таким образом тестировал продукцию, и ни словом не обмолвился о побочном эффекте капсул, иногда запиравших сознание игрока изнутри игры, вплоть до ее финала. Обычно это не так сильно вредило, но в реальной жизни Райнхард был серьезно болен, и капсула мешала довести до конца лечение. А игра, как назло, была рассчитана на несколько недель, и до получения подарка вся команда закончила только первую часть.

Звучала музыка, кружились пары, искрилось в бокалах шампанское. От очередной скользнувшей мимо красотки разошлась ощутимая жасминовая волна. Фриц Йозеф Биттенфельд поморщился. Почти час он стоял истуканом между колонной и кадкой с фикусом, разглядывая смеющихся, танцующих, счастливых людей – и хоть бы кто обратил внимание на него самого. Увы. Не то, что не пригласили – нет, даже не улыбались, не кивали, не смотрели в глаза. Настроение у Биттенфельда испортилось окончательно. К колонне между тем, подошли четверо – принесли с собой бокалы, бутылку и странную, обособленную от плывущего над залом вальса, тишину. Сели в кресла у столика. Помолчали.
- За нас, - сказал Вален и сжал левую руку в кулак.
- За тех, кто с нами, - на безымянном пальце у Кесслера ярко блеснуло обручальное кольцо.
- За тех, кого с нами нет, - закончил Мюллер.
Трое флот-адмиралов подняли бокалы. Четвертый остался стоять на столе – Лютц не произнес ни слова и не притронулся к напитку.
Биттенфельд стиснул зубы, черной завистью завидуя коллеге, которому хотя бы налили.
- Опять ты тут? – незаметно появившийся Фаренхайт дернул его за рукав. – Что такой злой?
- Танцевать никто не приглашает, - буркнул тот.
- Ну, я могу. Хочешь? – улыбнулся собеседник.
- Очень смешно.
- Ну а почему бы и нет? За отсутствием других вариантов, - засмеялся Фаренхайт. – Ладно, пойдём. Раз уж ты всё равно сюда притащился… Я знаю, что может поднять тебе настроение.
- Кислая рожа Оберштайна, которого тоже не пригласили?
- Кислая рожа Фернера, который видит. И слышит. Как выяснилось.
- Да ты что?!
- Ага. Сам посмотри.
Фаренхайт кивнул на окно. Биттенфельд, враз забыв о своей черной меланхолии, рванулся вперед и просунул голову прямо сквозь стекло. На террасе, в самом углу, на парапете сгорбившись, сидел Антон Фернер и что-то строчил под диктовку высокого человека в мундире и сером флот-адмиральском плаще.
- В целях оптимизации затрат на производство высокотехнологичных… Восемнадцать процентов, Антон. Раньше вы были внимательнее… высокотехнологичных образцов нового типа…
- С ума сойти! - восхитился Биттенфельд. – Что ж ты мне раньше не сказал? Ну я сейчас…
Он шагнул сквозь стену и исчез. Точно так же исчез, растворившись в лунном свете, и последовавший за ним Фаренхайт.
Пару минут спустя в зале появился Антон Фернер. Увидел троих за столиком, подошел, устало упал в пустое кресло.
- А вот я где-то слышал, - помолчав, продолжил Мюллер начатый ранее разговор, - что новогодняя ночь – единственная ночь в году, когда они могут прийти в наш мир.
- День открытых дверей в Вальгалле? – иронически уточнил Кесслер.
- Час. И ни минутой больше.
Кесслер хмыкул. Вален вздохнул.
- Вечно вы, Мюллер, несете всякую чушь, - невежливо сообщил Фернер, взял сиротливо стоящий на столике бокал и выпил до дна. И, помолчав, добавил: - Вообще, ненавижу праздники.

Всегалактический Собор объединения церквей Лучезарного Райнхарда и Пресветлого Яна подходил к концу. Это событие, к которому обе церкви готовились не один год, проходило величественно и степенно.
Преподобный Кирухайсус вздохнул, вспоминая, ведь еще полвека назад, в пору его юности, в подобное нельзя было и поверить. Жаркие дискуссии служителей о сходстве и различии обоих богов нередко переходили в рукопашные, а иногда и до настоящих космических схваток доходило.
Нынешний собор к всеобщему удивлению проходил гладко, и даже шумные протесты языческих жрецов, призывавших вернуться к вере предков, ему не мешали. Правда в кулуарах как обычно шептались о происках последователей кровавой богини Терры, но ведь всем известно, что и сама богиня и ее последователи — миф чистой воды. Нет их и не было никогда! Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!
Кирухайсус подслеповато сощурился, разглядывая Верховного служителя Пресветлого Яна — все же до чего нелепое у них облачение! Зеленый, расшитый пестрыми камнями верх, и белые штаны, а на голове и вовсе нечто непотребное — женская беретка, в которых сейчас только кумушки на заштатных планетах и щеголяют. Не то что наше: строгое, черное, серебряное шитье в соответствии с рангом, белая пелерина, и голова открыта, чтобы легче божественные откровения улавливать.
Вот жезлы, они же десантными топорами именуемые, у обеих конфессий почти одинаковы. Да и чему там различаться - золотые топорики сантиметров по пятьдесят, украшенные чернением. Говорят, лет двести назад они были из настоящего железа с острой кромкой, пока какой-то престарелый иерарх не уронил жезл себе на ногу во время службы — очень неловко вышло, да.
Объединение — это, конечно, хорошо, Кирухиайсус не такая великая птица, что бы спорить с вышестоящими, но ведь и раньше неплохо жили.
Нынешний Собор затеяли после находки прижизненного изображения жены Пресветлого Яна. Подлинность его ни у кого сомнения не вызвала, а вот само изображение преизрядно удивило — один в один жена Лучезарного Райнхарда. Отсюда и пошли разговоры, что может и не было никаких двух богов, а был один в двух лицах? Аватары?
Довольно быстро выстроили гладкую теорию, объяснили наличие двух саркофагов с божественными мощами. Даже всем святым в обоих пантеонах подобрали соответствующего из противоположенного. И вот это собрание должно было завершить процесс объединения.
На кафедру торжественно взбирался глава церкви Лучезарного:
— Дорогие мои, в этот судьбоносный день, когда мы говорим об единстве с братьями, служащими Пресветлому Яну, являющемуся аватаром нашего Лучазарного Райнхарда...
— Постойте! Почему это аватаром вашего? — Верховный служитель Яна вскочил, яростно размахивая руками.
Зал привычно и грозно загудел, делясь на две большие кучи.
Преподобный Кирухиайсус поудобнее перехватил рукоятку жезла: пусть им и нельзя рубить, но приложить оппонента по черепу — тоже хороший аргумент в споре о первенстве своего бога.

Хильдегарде фон Мариендорф уныло жевала мясо с овощами. Нет, кормили в этом ресторанчике отлично, несмотря на то, что он не являлся фешенебельным. Просто мысли её были заняты отнюдь не едой: она думала о том, как стать кайзерин. Сам Райнхард первый шаг к этому не сделает — это Хильда уже поняла. Он обращает на неё столько же внимания, сколько на Оберштайна или Ройенталя! Даже когда они ужинали или обедали вдвоем, то говорили о чём угодно, только не об отношениях мужчины и женщины. Значит, нужно действовать самой — и решительно. Но как, если эта наука ей не знакома? Соблазнять её не учили.
От раздумий Хильду отвлекли голоса. Девушка подняла голову и обнаружила, что соседний столик заняли трое мужчин — напрасно она надеялась, что в этом тёмном уголке никто больше не расположится. Один из посетителей был совсем ещё юноша, но он держался так, как будто был старшим в группе. Из дальнейшего разговора стало ясно, почему.
— Надеюсь, это было в последний раз, — сказал юноша мрачно, обращаясь к спутнику с рыжими волосами.
— Зря надеешься, — усмехнулся тот.
— Из-за вас рискуем мы все, — возразил юноша.
— Ты меня воспитываешь? Если твой отец главный, это не значит, что ты имеешь право меня воспитывать!
— Я вас не воспитываю, а предостерегаю. Мы в чужой стране. Если вы и дальше будете продолжать в таком духе, то мы можем попасть в неприятную ситуацию.
— Я увеличиваю нашу клиентскую базу!
— Скорее наоборот. Ведь мы работаем не с вашими дамами, а с их отцами и мужьями.
— Ты слишком серьёзен, Юлиан. Расслабься, мы же в отпуске.
— Я расслаблюсь, когда мы окажемся на нашем корабле и с очередным контрактом на руках.
Третий спутник, темнокожий, молчал, но по его лицу было видно, что он согласен с юношей.
— Ладно, ладно, — рыжеволосый отодвинул тарелку и поднялся. — Пойду умоюсь. После такого разговора это просто необходимо.
Хильда быстро вышла следом за ним. Рыжий шёл неторопливо, и она в два счёта догнала его.
— Я хочу знать всё об отношениях мужчины и женщины, — торопливо прошептала девушка, приблизившись к нему вплотную. — Сегодня же. Я сниму номер в отеле.

— Кайзер женился, — Юлиан протянул Поплану газету, которую на Изерлон привёз Борис Конев. — На своей помощнице, Хильде Мариендорф.
— Говорят, она в интересном положении, поэтому брак был заключён так поспешно, — вмешался в разговор Иван Конев.
— А она хорош... — Поплан скосил глаза на статью. — Нет, не может быть! — он подскочил так, что чуть не опрокинул столик, за которым обедал. — Получается, что я провёл ночь с будущей императрицей. А ведь ты, Юлиан, предостерегал меня от случайных знакомств... Знал бы, для кого обучаю — послал бы её сразу, прямо там, в ресторане! А она кстати, очень даже ничего, темпераментная оказалась, хотя и стеснялась поначалу, — отметил Поплан, вспомнив подробности.
— Зато за кайзера можно не волноваться, — хохотнул Конев. — Его жёнушка прошла отличную школу... Кстати, продолжатель династии Лоэнграммов точно не твой? А то, может, они там Поплана-младшего посадят на трон?
Оливер в ужасе взвыл и, едва не опрокинув столик, за которым обедал, побежал сверяться с календарём.

Бабушек у Мюзелей не осталось ни одной. Как, впрочем, и дедушек. Будь они живы, судьба их внуков могла бы сложиться иначе.
Поздно вечером папаша Мюзель велел Райнхарду спуститься вниз. Указал на корзинку с пирожками, купленными им в лавке неподалёку на деньги от продажи дочери, и велел доставить это угощение доброй пожилой женщине, которая обучала Аннерозе вести хозяйство. Фрау Кох жила одна, так как её родственники переселились на другую планету. В чём-то она действительно заменила юным Мюзелям бабушку.
«Надеюсь, что ты не вернёшься», — говорили глаза Мюзеля-старшего. Вслух он произнёс:
— Пирожков ровно семь штук. Не вздумай съесть хотя бы один. Я потом спрошу у фрау Кох, сколько ты донёс.
Райнхард глубоко вздохнул — выбора не было. Пьяный отец страшен в гневе, если не сделать, как он хочет.
Вокруг быстро темнело, и Райнхард невольно ускорил шаги. По обеим сторонам дороги тянулись поля, но скоро их должен был сменить лес. Райнхард знал, что диких зверей, опасных для человека, в нём не водится, но всё же ему было страшно. Ночной лес полон пугающих звуков. А ещё в нём можно легко сбиться с пути, упасть, зацепившись за корень, удариться головой о сук до потери сознания... Не лучше ли переночевать где-нибудь у обочины, а утром продолжить путь? Но ночь будет холодной, а у него с собой ничего нет. Если он не будет шевелиться, то замёрзнет. «Я собираюсь покорить Галактику, разве я могу отступить сейчас?» — усмехнулся Райнхард. И тут он услышал знакомый голос, зовущий его по имени.
Райнхард остановился и обернулся. В тот же миг из-за поворота блеснул луч фонаря... Кирхайс! С огромным рюкзаком за спиной.
— Еле догнал тебя, — отдышавшись, сказал Зигфрид. — Твой отец был настолько пьян, что рассказал мне, куда послал тебя и зачем. Я сбегал домой, а потом побежал к тебе. Вот, я захватил палатку и спальники, — он кивнул на свой рюкзак. — А ещё у меня есть еда и вода. Знаешь, я даже благодарен герру Мюзелю за то, что эту ночь мы проведём вдвоём...

- Вот что, Фредерика – миссис Кассельн нахмурила светлые брови – вечно заносить тебе хвосты на поворотах я не буду. Это твой муж, и твоя семья, понимаешь – тво-я! Рано или поздно тебе придется научиться хоть что-то готовить, а ты убегаешь от готовки, как маленькая девочка убегает с нелюбимого урока.
Фредерика Гринхилл-Ян покраснела и тяжело вздохнула: сравнение попало в точу и задело за больное. Но что делать, если у нее нет этой пресловутой «хозяйской жилки»?
- Поэтому салат для мужа ты приготовишь сама. Сама, солнышко мое, сама. Хватит с тебя того, что я приготовила тебе тефтели в томате и запеканку. Я не требую, чтобы ты готовила сразу баварский суп с клецками, фаршированную утку и торт-безе. А вот салатик сделать будь добра. Выбери любой из книги рецептов и готовь так, как там написано. Холодильник в твоем распоряжении. Через сорок минут я приду и проверю, что у тебя получилось. Заодно новую диету скачаю.
- Что, мама заставила готовить? Она и меня так же заставляет решать задачки. А потом проверяет, что у меня там получилось. Вы какой салат готовить будете?
- Ой, доброе утро, Шарлотта. Не то что бы заставила, так – учит меня на практике. Не хочется готовить обычный салат, хочется Вэньли действительно порадовать. Например, «Китайским салатом».
- А почему именно «Китайским»? Потому что адмирал Ян сам китаец? – глаза девочки горели интересом - Мне папа рассказывал, что когда-то на Древней Терре народ адмирала занимал огромную территорию и изобрел бумагу, компас, порох и печатные книги.
- Правильно тебе папа говорил. Только у нас с тобой ничего не получится. У нас нет ростков сои…
- Есть… - заговорщицки прошептала девочка – у мамы. В холодильнике. Она на соевую диету садится. Но ты бери – она тебя ругать не будет, тебе все можно. Это мне ничего нельзя – переведу продукты.
- Скорее я переведу – вздохнула Фредерика. – Но раз решили – надо выполнять. Флот – вперед!
Салат только на первый взгляд казался сложным. На самом деле овощи нужно было просто нарезать и перемешать, а соус для заправки взбить в блендере и подать отдельно.
- Масло оливковое у нас есть, соевый соус тоже есть, пюре томатное есть – от наших тефтелей осталось, сок лимона, имбирь и перец - все в нужных пропорциях – внимательно перечитывала Фредерика - но винный соус я класть не буду: хватит с меня чая с бренди!
Миссис Кассельн своих «девочек» - большую и маленькую – похвалила, но немного поругала за сою. А вот Ян Вэньли… он долго молчал, съев несколько ложек, потом посадил жену рядом с собой и нежно накрыл ее ладонь своею.
- Знаешь, - сказал он наконец – маму я не помню. Почти не помню. Но помню запах. Ее руки пахли томатом, соей, лимоном и… вином. Тогда, в последний раз она нам приготовила именно такой салат. Получается, моя мечта сбылась – моя жена готовит как моя мама.

Когда Оберштайн вернулся домой, то далматин впервые его не встретил. От этого стало беспокойно на душе: в порядке ли собака? Обычно пёс приносил тапочки в зубах и прыгал вокруг хозяина, выпрашивая ласку и еду. Впрочем, если бы с далматином что-нибудь приключилось, дворецкий обязательно сообщил бы об этом. Значит, можно не волноваться?
Каково же было удивление Оберштайна, когда оказалось, что в любимом кресле его пса развалился какой-то молодчик! Одет незваный гость был как аристократы времён Гольденбаумов. Пауль про себя отдал дань мужеству этого человека, а может быть, безрассудству — не побояться ходить по улицам в таком виде. Однако когда неожиданный гость заговорил, Оберштайн понял, что ошибся. Акцент у гостя был незнакомый.
— Добрый вечер, ваше превосходительство. Позвольте представиться: Марсель Валме. Виконт. Вы подобрали меня возле адмиралтейства. Точную дату назвать не могу — я немного потерялся во времени. Быть собакой и не потеряться во времени — очень сложно, — печально развёл руками Марсель.
— Вы? Вы — моя собака?..
— Она самая. Это я каждый вечер приносил вам тапки.
— Докажите.
— Они у вас в виде жёлтых пушистых львов с бежевыми помпонами. Об этом никто не знает, кроме вас, вашего дворецкого и меня.
Оберштайн смерил гостя недоверчивым взглядом.
— Чего только на свете не происходит! — продолжил Марсель ничуть не смутившись. — Вот я — был прожигателем жизни и папиных денег, потом стал военным, а потом — дипломатом. Пожалуйста, не смотрите на меня так недоверчиво! Вам не привыкать к чудесам. Вы ведь слышали уже об одном волшебнике — Яне Вэньли. В таком случае, почему бы и мне не быть?
«Ян Вэньли не волшебник, — хотел было возразить Оберштайн и осёкся: Ян ведь не проиграл ни одного сражения. — Неужели?.. Кайзер мне не поверит. Да я и сам в такое не верю... Но — моя собака?..»
— Начнём с начала, — Оберштайн усилием воли заставил себя вернуться к первоначальной теме разговора. — Как вы превратились в собаку?
— Ведьма... нет, не так. Премудрая Гарра — несмотря на почтенный возраст, она ездила верхом на козле — так вот, это она превратила меня. Знаете, уж лучше побыть какое-то время собакой, чем просто погибнуть. Странно при этом, что она превратила меня в далматина. По логике вещей, я должен был стать волкодавом.
— Почему? — на автомате спросил Оберштайн. Разговор, с его точки зрения, становился всё более и более абсурдным. Он даже подумал — а не вызвать ли докторов, но что-то ему подсказывало — этот человек не сумасшедший. Также ему пришлась по душе мысль, что действительно приятнее немного побегать в собачьей шкуре, чем не бегать совсем.
— Потому что у меня самого есть волкодав. Благодаря ему я изучил, как ведут себя порядочные собаки. Именно поэтому я каждый вечер старательно приносил вам тапочки и играл с вами. Я знал, что это доставит вам удовольствие.
— Если бы вы дали понять, что вам это неприятно, то я бы не настаивал на этом.
— Да бросьте, ваше превосходительство! Это вносило разнообразие в мою размеренную собачью жизнь. К тому же, некоторые люди чувствуют себя великолепно, всю жизнь поднося тапки.
— Верно. Но вы, как я погляжу, к ним не относитесь.
— Никоим образом! Тем более теперь, когда я расколдован и хочу жить как человек. Для начала — было бы неплохо поужинать. Надеюсь, в вашем городе хорошо кормят? Не дома — я уже видеть не могу эти стены, при всём уважении к ним и к вам как к их владельцу. Кроме того, если вы не возражаете, мы заедем купить мне что-нибудь из одежды — если не ошибаюсь, в нынешней политической обстановке эта выглядит неуместной?
Оберштайн кивнул: Валме начинал ему нравиться. «Пожалуй, мы найдём общий язык. Похоже, он не любит сидеть без дела. Значит, я найду ему подходящее место. Уверен, что с техникой и людьми он освоится быстро».

— Кстати, а почему вы всегда ели только курятину? — спросил Оберштайн у Валме, когда они сделали заказ. Тот не взял ни одного блюда с курицей.
— Она быстро варится, а вы поздно приходите домой.
— Вы уже достаточно освоились в нашем мире. О вашем же я ничего не знаю. Поделитесь информацией?
— С удовольствием...

К концу ужина Оберштайн понял, что, если Валме сейчас уедет, то ему будет одиноко. Дело не в тапочках — ему будет просто не с кем поговорить. Не заводить же ещё одну собаку, в самом деле!
— Вам будет трудно освоиться в нашем мире — у нас тут, как вы видите, технический прогресс. Мой дом к вашим услугам. Буду рад помочь.
— Благодарю. Это очень любезно с вашей стороны.

Нейхард Мюллер, ужинавший в ресторане с дамой, чуть не поперхнулся вином, когда увидел, что на другом конце зала, за столиком, сидит военный министр собственной персоной. С каким-то элегантным молодчиком. Зато Мюллер впервые наблюдал проявление естественных человеческих эмоций у Оберштайна. Тот искренне улыбался в ответ на болтовню спутника и даже несколько раз рассмеялся. Выяснить, где именно живёт этот человек, для Мюллера не составило никакого труда.
К концу следующего дня кайзер и его адмиралы узнали, что у Пауля фон Оберштайна появился приятель.

Баронесса фон ***, очень богатая вздорная старуха, скончалась в возрасте восьмидесяти трех лет. Ничего удивительного не было в том, что безутешным родственникам, собравшимся в кабинете нотариуса, дабы почтительно ознакомиться с последней волей покойницы, весьма искусно удавалось прятать скорбь под маской сдержанного любопытства и вежливой скуки.
Присутствовали почти все взрослые члены семьи: семнадцать человек. Ждали только двоюродного брата баронессы фон *** по материнской линии, Фридриха фон Фаренхайта: он возмутительнейшим образом опаздывал уже на целых восемь минут.
Громко тикали стенные часы, по массивному дубовому столу медленно полз солнечный луч, в нём, как водится, танцевали пылинки, а Рудольф Великий презрительно взирал на них с потемневшего портрета в резной золоченой раме. Становилось совсем скучно. Кто-то предложил было начать без Фаренхайта, но тут, словно в готическом романе, дверь с грохотом распахнулась; все невольно вздрогнули и обернулись навстречу тому, кто столь эффектно обставил свое появление.
В любом уважающем себя старинном аристократическом роду должно быть что-нибудь эдакое: ну, знаете, чудовищная собака с торфяных болот; призрак без головы, но в кандалах; сумасшедшая жена; сбрендивший дядюшка-энтомолог… На совсем уж худой конец годится беспутный младший сын, проигравшийся в карты, сбежавший к мятежникам и сделавший баснословное состояние на торговле игровыми приставками. Фон Фаренхайты, скромные рейхсриттеры, многого не могли себе позволить. Потому не было у них ни фамильных привидений, ни родового замка, где эти самые привидения могли бы обитать; в довершение всего, фрау фон Фаренхайт отличалась завидным душевным здоровьем. Родне оставалось возлагать надежды лишь на её отпрыска, юного Берти, но и тот лишь отчасти оправдывал их, позоря семью лишь чудовищным неумением держать себя в обществе.
Итак, пред очи собравшихся предстал единственный сын Фридриха фон Фаренхайта: невысокого роста, тощий, белобрысый паренёк лет шестнадцати. Острое лицо его украшала целая россыпь свежих прыщей; чёрный сюртук, сшитый не лучшим портным, топорщился на худых плечах и болтался у талии, тогда как рукава этого странного одеяния заканчивались выше, чем нужно, на целый дюйм. Крахмальный воротник рубашки столь безжалостно резал подбородок, что юноша поневоле вытягивал и без того непомерно длинную шею, словно изображал гуся. Вообще наследник фон Фаренхайтов двигался скованно и неловко, а когда понял, что все на него смотрят, сконфузился, застыл на месте и побагровел так, что прыщи почти слились с фоном.
Повисла пауза. Смешливая кузина по отцовской линии тихонько улыбнулась, вредный троюродный брат презрительно скривился, и все, очевидно, подумали о том, как сейчас переворачивается в гробу покойница баронесса. Фон Фаренхайт сменил окраску с пунцовой на мучнисто-белую. Нотариус, видя, что несчастный посетитель того гляди упадет в обморок или убежит, в конце концов сжалился над ним и пригласил войти. В благодарность тот невнятно пробормотал общее приветствие, переходящее в соболезнования, и сбивчиво пояснил, что пришел вместо заболевшего накануне отца.
— Ну и увалень, — прошептала одна из тётушек своему мужу на ухо (достаточно громко, впрочем, чтобы расслышали все присутствующие). Юноша снова покраснел, с третьего раза сумел закрыть злополучную дверь, вдоль стены прокрался в дальний угол. Он честно старался не наступать на ноги, и ему это почти удалось; в конце концов, сопровождаемый недовольным шипением, он добрался до цели своего путешествия, едва не опрокинул тяжелый скрипучий стул, но всё же умостился на его краешке, едва дыша и комкая в потных ладонях нечистый носовой платок.
Нотариус встал, откашлялся и принялся монотонно зачитывать завещание. Никаких неожиданностей не случилось. Почти всё состояние богатая вдова завещала своему сыну, прочей родне баронессы на память доставались милые пустячки.
"Моему возлюбленному брату Фридриху Себастьяну Виллибальду фон Фаренхайту я завещаю книги о воспитании юношества, дабы сын его вырос подлинным аристократом и достойным членом нашей семьи; упомянутому же сыну Фридриха фон Фаренхайта и моему племяннику, Иоганну Адальберту Кристиану фон Фаренхайту, я завещаю 315 носовых платков и 47 шалей ручной работы, дабы он подарил их своей невесте. Моей троюродной сестре, Елизавете Летиции фон***, я завещаю..."
Адальберт опустил голову. Дальше он не слушал и едва ли слышал голос нотариуса, и всё равно ему было, кто посмеется над очередной нелепой неудачей Берти фон Фаренхайта. Болезнь отца и прихоть тетушки только что до странности просто решили его судьбу: робкая надежда поступить на математический факультет рассеялась окончательно. Теперь уже точно придется ехать в военную академию, где обучение бесплатное и трудоустройство гарантировано.
Погруженный в свои мысли Адальберт не заметил, как чтение окончилось и родственники стали расходиться. Собрание понемногу редело, а Адальберт фон Фаренхайт неподвижно сидел в углу. Последней мимо него к выходу шла двадцатилетняя красавица Аннелиза, внучка баронессы и завидная невеста. Адальберта она терпеть не могла и особенно изводила с тех пор, как в безответственном восьмилетнем возрасте он робко признался ей в любви. Тогда она высмеяла его на славу, что и говорить; сейчас же кузина Аннелиза была последним человеком во вселенной, кого Адальберт хотел бы видеть, но у судьбы на этот счет имелись свои соображения. Когда маленькая теплая ручка в кружевной перчатке опустилась на его костлявый кулак, Адальберт невольно вздрогнул. Он хмуро посмотрел на девушку, но та лишь произнесла:
— Пора идти, кузен Берти.
Адальберт поднялся и пошел за ней. Прикосновение Аннелизы растрогало его, и Адальберт даже подумал, что не все его родственники — безнадежные снобы.
На пороге они расстались навсегда. Аннелиза со смехом упорхнула прочь. Последние слова, которые Адальберт услышал от неё, были таковы:
— Прощайте, кузен. И смените носовой платок — теперь-то вы можете себе это позволить.
***
Наследство баронессы фон***, запечатанное в две объемистые картонные коробки, пылилось в доме фон Фаренхайтов на Фрейе еще почти два десятка лет. Новому владельцу оно так и не пригодилось, а по его собственному завещанию было передано той самой Аннелизе фон ***, а куда уж делись из её дома вещи, некогда принадлежавшие баронессе, неизвестно. Может быть, они передаются в семье по наследству или стали чьим-то приданым. Впрочем, говорят, что в недавней любительской постановке «Сокровищницы вассальной верности» костюмы некоторых персонажей своей расцветкой удивительно напоминали старинные шали, модные во времена последних Гольденбаумов.

- Докладывайте, Антон, - открыв глаза, выдохнул Оберштайн. И поморщился: возвращение сознания каждый раз приносило с собой массу неприятных ощущений и отвратительных новостей.
Антон Фернер мастерски скрыл зевок и обреченно развернул листочек со сводкой. Пятый год с момента памятного покушения министр обороны Галактического Рейха Пауль фон Оберштайн перманентно пребывал в состоянии комы. Впрочем, периодически из неё все-таки выходя. Сознание возвращалось к нему приблизительно раз в год, как правило, не больше чем на час-полтора и преимущественно почему-то именно по ночам – по звонку Фернеру приходилось подхватываться с постели и стремглав лететь в госпиталь: вот и сейчас под кителем у бессменного заместителя была пижамная куртка.
- Всё как всегда, шеф, - вздохнул он. – В центре тихо, на периферии волнения – по мелочи, ничего серьезного, Вайсхафта сняли, в экономике наблюдается медленный, но устойчивый рост, с Баалатом достигнут ряд дополнительных договоренностей. Если желаете знать подробности…
Оберштайн желал.
Доклад затянулся на полчаса, по истечении которых заговорил уже сам министр обороны. Фернер перевернул листок и вытащил из внутреннего кармана ручку.
По истечении двадцати минут поток интеллигентной ругани и дельных рекомендаций со стороны Оберштайна иссяк.
- Всё? – он внимательно посмотрел на Фернера, который, добросовестно записав начальственный спич, почему-то побледнел, а потом покраснел, не решаясь оторвать взгляд от бумаги.
- Н-ну… - протянул Антон. – Вообще-то, есть кое-что…
- Выкладывайте.
- Шеф, тут такое дело… Такое…
- Какое?
- Н-ну…
- Ближе к сути.
Фернер глубоко вздохнул и закрыл глаза.
- Императрица завела отношения.
- Замечательно, - ровно произнес Оберштайн. - Наконец-то вняла моим советам. Женщина может сидеть на троне, но опираться он должен на мужское плечо… Итак, с кем же?..
- С кем-то из наших.
- А точнее?
- Сложно сказать.
Оберштайн помолчал.
- Если вы точно уверены, что это кто-то из, как вы изволили выразиться, «наших», то большой разницы нет. Нынешний флот-адмиральский состав лоялен короне и государству. В свое время они все ели с рук покойного кайзера. Так в чем проблема?
- В ребенке.
Оберштайн поджал губы.
- Полагаю, этот вопрос едва ли можно отнести к категории нерешаемых. Конкуренты крон-принцу не к чему. Да и смута в стране – тоже.
Фернер виновато развел руками.
- Ну… Сначала никто не знал. А когда узнали – уже поздно было. Да и потом – ну не силой же её было тащить на аборт: все-таки императрица.
- Ясно, - скривился Оберштайн. – И кто счастливый…?
- Сложно сказать.
- Фернер. Вы меня удивляете. Причем неприятно. Я понимаю, что иногда сложно установить личность любовника, но личность отца…
- Шеф, тут такое дело… Такое дело… Мы вас просто раньше волновать не хотели – уж больно вы в прошлые разы плохо выглядели… В общем, вы лучше сами взгляните, ладно?
Фернер встал, выглянул в коридор и подозвал кого-то жестом. Зашелестели шаги.
Оберштайн напрягся.
- Ваше высочество, позвольте… - заместитель наклонился, поднял ребенка на руки и посадил на край больничной кровати.
Оберштайн замер, прилагая неимоверные усилия к тому, чтобы глазные протезы не вылезли из орбит.
Мальчишку явно подняли с постели и привезли в спешке – морковно-рыжие волосы были взъерошены, на правой щеке красовался след от подушки.
- Сколько ему? – спросил министр, присматриваясь к вискам ребенка, которые в ярком свете настольной лампы отчетливо серебрились сединой.
- Четыре, - вздохнул зам. И, вытащив из кармана платочек, аккуратно стер с левой щеки пацана радужное пятно. – Краски, - пояснил он, - его высочество обожает рисовать. Маслом и акварелью. Может, художником станет…
- А если нет? – обронил Оберштайн. – Что тогда?.. – он задумчиво поглядел на дитя. – Может, несчастный случай ему устроить? На речке или в саду?
Фернер вздрогнул, лишний раз убедившись, что годы, проведенные в отключке, не добавили шефу ни милосердия, ни человеколюбия.
- Нет!.. – вырвалось у него прежде, чем мозг успел взять язык под контроль.
- Почему? – удивился министр.
Рыжее дитя нехорошо сощурило серые глаза с длинными густыми ресницами и окатило министра сердитым взглядом исподлобья.
- Некреативно, - процедило оно.
У Оберштайна вытянулось лицо.
- Заговорил! – радостно ахнул Фернер. – Заговорил, надо же! А то четыре года – ни полслова, мы уж думали, идиот какой.
- Да нет, - протянул Оберштайн. - У нас в адмиралтействе, конечно, всякие есть, но идиотов покойный кайзер, кажется, не держал. А если держал, то недолго. Но, я смотрю, из порядочных – по-прежнему один Миттермайер, да и то… - он прикрыл глаза, давая протезам отдохнуть от феерического зрелища. – И все-таки, Антон, какова официальная версия происхождения этого безоб… чуда?
- Н-ну… - заюлил тот. – Вообще-то… вообще-то… мы сказали, что это ваш. По срокам вашего более раннего прихода в сознание примерно совпадает, так что…
- Что?! – Оберштайн распахнул глаза, с опозданием сообразив, что именно только что услышал.
- Ну а что? – вскинулся Фернер. – У нас все давно привыкли, что именно вы во всем виноваты.
- Я?!
- А что, скажете – нет?! Вестерланд – вы, того мелкого кайзеренка – с вашего благословения, Кирхайс – из-за вас, да и мятеж, говорят…
- Ясно, - закрывая глаза, пробормотал Оберштайн, - и часовню, видимо, тоже я…
- Какую часовню? – растерялся зам. – Если вы про храм на Терре, то это как раз точно не вы, это Вален…
- Ладно. Говорите, что хотите, – сдался фиктивный отец.
- Так вы согласны? – обрадовался Фернер.
Оберштайн молча кивнул.
- Тогда, шеф… документики бы надо подписать, а то у принца пятый год в метрике пробелы. Нехорошо. – Фернер торопливо выдернул из папки листок с гербовой печатью и вложил в пальца Оберштайна ручку. – Во-о-от тут… ага… отлично… Спасибо, шеф! Что бы мы без вас делали?
Пауль фон Оберштайн не ответил.
«Вот именно, - снова проваливаясь с беспамятство, подумал он. - Что бы вы без меня делали, идиоты?»
Но смутное беспокойство волной поднялось в глубине души и заставило превозмочь манящее коматозное притяжение.
- Антон, - прошелестел он. – В список допишите…
Фернер с готовностью взялся за ручку.
- Следующий – ваш, - из последних сил приказал министр. И ядовито добавил: - Чей бы он ни был.

— Не надо было мне ехать на эту экскурсию, — вздохнул Юлиан, ставя перед опекуном тарелку с только что приготовленным омлетом и чай с бренди. — Но, адмирал, неужели вы не в состоянии хоть немного поддерживать порядок?
— Как видишь — нет, — виновато развёл руками Ян. — Не переживай. Твоей вины тут нет. Я купил тебе эту экскурсию, чтобы порадовать тебя. Тебе просто необходимо расширять кругозор таким образом. В древности писатели, художники и учёные всегда отправлялись в путешествия. Это очень полезно.
«А если я не стану ни писателем, ни художником, ни учёным, а стану военным, как папа и как вы, то — тоже полезно?» — подумал Юлиан, а вслух задал мучивший его вопрос:
— Адмирал, а как все эти журналисты проникли в дом?
— Видимо, — Ян смутился, — я забыл запереть дверь, а потом заснул. Мне и в голову не могло прийти, что моё жилище кому-то понадобится. А они вошли.
— Адмирал!.. — только и смог воскликнуть воспитанник.

Райнхард нервно расхаживал по своему кабинету. Кирхайс, прислонившись спиной к подоконнику, с тревогой следил за ним. На столе валялись газеты — имперские, феззанские и из Альянса. На первых полосах пестрели фотографии, сделанные в домике Яна Вэньли: грязная посуда в раковине на кухне, в комнате — хаотично разбросанные по полу книги, носки, футболки, и посреди всего этого безобразия — мирно спящий на диване Ян в обнимку с котом.
— Кирхайс, как они могли? — Райнхард остановился, бросил мрачный взгляд на пачку газет и затем снова принялся метаться по комнате. — Как они могли выставить моего самого главного врага в таком свете? Меня же теперь все засмеют! Скажут, что я победил не великого гения стратегии и тактики, а, — он поморщился, как от головной боли, — неряху! Нет, я не верю! Не может человек, который не проиграл ни одного сражения, устраивать вокруг себя такой свинарник. У него должно быть всё разложено чётко и аккуратно! Кирхайс, а если это провокация? Опорочить имя Яна Вэньли, чтобы вынудить меня отказаться от идеи завоевать Альянс? Может быть, это уловка самого Яна Вэньли? От него не поступало никаких комментариев?
— Нет, — ответил Зигфрид на последний вопрос.
— А кто обычно ведёт его хозяйство?
— Его воспитанник, Юлиан. Однако на момент визита журналистов его не было дома несколько дней. Он уехал на недельную экскурсию, которую ему оплатил опекун.
— Ясно. Надо что-то срочно придумать!
Зигфрид отчаянно принялся искать решение проблемы. Ему было больно видеть друга в таком состоянии, и он, что планы по покорению Вселенной могут рухнуть из-за дурацких газетных сплетен. Кроме того, Зигфрид испытывал странное сочувствие к Яну Вэньли, чью личную жизнь журналисты так бесцеремонно сделали достоянием общественности. И тут его взгляд упал на фото спящего Яна...
— Кот.
— Что? — Райнхард от неожиданности едва не споткнулся. — Что ты сказал? Кот? При чём тут кот?
— Он, — Зигфрид ткнул пальцем в кота на фотографии, — устроил бардак, пока хозяин спал. А грязная посуда в раковине — да просто Ян Вэньли не успел положить её в машину. Положит, когда проснётся. Может быть, он накануне много работал и потому слишком устал. Недаром он не услышал, как кот разбрасывает вещи. Странно, что никому раньше не пришло это в голову.
— Кирхайс, это отличная мысль! Действуй. Я полагаюсь на тебя.
Зигфрид двинулся к выходу, но обернулся на пороге:
— Вы заботитесь о чести и достоинстве Яна Вэньли больше, чем правительство, на которое он работает. Если после этого он станет нашим союзником, то это будет наилучшим вариантом.

— Дуррацкая затея! — Биттенфельд стукнул кулаком по колонне. Ни колонна, ни кулак от этого не пострадали.
— Жалеете, что не можете пригласить Оберштайна и отдавить ему ноги? — усмехнулся Вален.
Тигр прорычал что-то неразборчивое, а затем добавил:
— Оберштайн что-то слишком долго общается с этим демократом...
— Дасти Аттенборо — правая рука Яна Вэньли и его друг со времён Академии, — Мюллер, казалось, знал всех из демократического лагеря.
— Оберштайн угощает его мороженым. Как бы он совсем не заморозил этого Дасти. У меня от одного его вида зубы сводит, а он ещё и мороженое принёс.
— С каких пор вы так заботитесь о демократах, Биттенфельд?
Вероятно, Тигр вновь собирался пробурчать что-то непонятное, однако вынужден был промолчать: к ним направлялся высокий красивый человек. Его эффектная внешность приковывала к себе внимание присутствующих в зале. Вольфганг догадался, что это и есть тот самый командир розенриттеров, с которым некогда его друг схлестнулся в рукопашной. И точно, Оскар сделал шаг вперёд (будь он дамой, ему бы надлежало остаться на месте, но они всё-таки мужчины — и военные. И этот бал — необычный).
— Оскар фон Ройенталь? Я Вальтер фон Шёнкопф. Наш спор не закончен.
«У этого командира розенриттеров ещё и голос красивый. Наверняка этот человек разбил не одно женское сердце. Как это знакомо!» — и Миттермайер искренне посочувствовал гражданкам Альянса, ставшим жертвами собственных романтических иллюзий.
Оскар кивнул, и они оба ушли... танцевать, не драться. А за спиной Влка Бури оставшиеся адмиралы принялись делать: кто продержится дольше, Ройенталь или его партнёр. Мнения разделились поровну.
— А кто этот блондин рядом с Меклингером?
— Это Каспер Линц. Рыцарь Розы и художник, — объяснил Мюллер. Он немного рассеян — кого-то выглядывает. Никто, впрочем, не знает, кого. — Вероятно, он показывает Меклингеру свои работы.
В руках у Линца действительно мелькнул блокнот, над которым сразу же склонился Эрнст.
— И всё-таки эта затея — та ещё нелепица! — снова раздался недовольный голос Биттенфельда. — Наверняка это Оберштайн придумал. Если уж на то пошло, мы все должны танцевать с одним человеком — с Яном Вэньли!
— С Яном Вэньли будет танцевать наш император, — терпеливо напомнил Миттермайер, поворачиваясь к вновь разбушевавшемуся Тигру. — Если мы утомим Яна Вэньли, Его Величество нам этого не простит.
— Кстати, а где наш император? Уже должен быть, а его всё нет... Я начинаю волноваться.
— Биттенфельд, чтобы скрасить ожидание, займите во-он того толстяка. Судя по его комплекции, он любит поесть, так что вы без проблем найдёте, о чём поговорить.
Тигр подозрительно покосился на Мюллера, но взгляд бывшего разведчика был безмятежен, и рыжеволосому адмиралу волей-неволей пришлось приглашать Патричева — речь зашла именно о нём.
Тем временем Ян, Фредерика, Юлиан и Карин сидели за столиком, на балконе, пили чай и оттуда наблюдали за танцующими. И тут к ним подлетел Поплан.
— Я тут подцепил одну горничную, — торопливо зашептал он, — но это не имеет значения... в общем... не успели мы как следует познакомиться, как её вызвали. А у меня отличный слух, как вы знаете. Так вот, причиной её вызова стал обморок императора! Вот почему его до сих пор нет на балу! Но он сейчас придёт. Уже идёт. Я едва успел опередить его. Адмирал Ян, что будем делать?
— Упал в обморок? — удивился Юлиан. — С чего бы? Хотя это уже не важно. Если он не продержится хотя бы один танец с адмиралом Яном, то снова начнётся война! Майор Поплан, вы точно уверены — это не ошибка, не розыгрыш?
Тот отрицательно помотал головой:
— Нет. Уж очень они там все переполошились. Чересчур для спектакля.
— Поплан, спасибо за информацию, — задумчиво проговорил Ян. — Я знаю, что плохо танцую. Боюсь, что вместо поддержки буду для императора только помехой. Вот что мы сделаем: Юлиан, ты пойдёшь вместо меня.
— Адмирал!..
— Ты прекрасный танцор, я видел, как Шенкопф тебя обучал. Я полагаюсь на тебя.
— Я не подведу вас, адмирал Ян!

— Врачи говорят, что император Райнхард переутомился. Ему нужен отдых. Хорошо, что эта война наконец-то закончилась, — сказал Мюллер Миттермайеру.
— Этот мальчишка превосходно держится и отлично танцует. Глядя на них, не скажешь, что наш император не совсем здоров. Кто он?
— Юлиан Минц. Приёмный сын Яна Вэньли.
— Я всегда думал, что единственным партнёром моего императора на этом балу будет адмирал Ян... — задумчиво пробормотал Волк Бури. — Мюллер, вы куда?
— Приглашу миссис Ян. А вы, Миттермайер, займитесь Яном Вэньли.

— По правде говоря, я не очень хорошо танцую. Точнее, очень не хорошо, — смущённо признался Вэньли, когда Волк Бури протянул ему руку.
— Ничего страшного, — вежливо ответил тот, стараясь по возможности уберечь свои ноги и при этом не наступить на ноги партнёра, а про себя подумал: «Никогда бы мне не пришло в голову, что человек, который не способен заучить несколько танцевальных движений, является настолько превосходным командиром».
— Адмирал Ян, если вас не затруднит вспомнить, скажите, чем вы занимались после победы над Кепмфом? После того, как была разрушена крепость Гайесбург?
— Я? Ах да... Я свалился с простудой, и Юлиан отпаивал меня глинтвейном.
«Вот как? Значит, я тогда ошибся, предположив, что Ян Вэньли танцует на вечеринке в честь победы с красоткой. Возможно, причина его непобедимости в том, что никто из нас не пытался его понять? Мы старались предсказать его действия, исходя из своих соображений, и ни разу не посмотрели на ситуацию его глазами. Но теперь наступила эпоха мира, и у нас будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга получше».

– П'дём! П'дём-п'дём, ты ей всё скажешь! – Миттельмайер дёргал за рукав, рискуя превратить мундир Ройенталя в жилетку. Другой рукой он махал в сторону особняка, до которого оставалось метров двести, и при каждом взмахе почти падал вперёд, в последний момент успевая выставить ногу. Так и передвигался. Последняя бутылка, похоже, оказалась лишней. Настроение у гросс-адмирала было самое что ни на есть боевое. Ройенталь не мог припомнить другого случая, чтобы Миттельмайер напился больше самого Ройенталя.

– Р-раз ты так влип, что гр-ришь "впору самому вешаться", с-скажи ей! Нет – с-спой!
– Что спеть? И зачем?!
– Как зачем? Чтоб знала! Спой ей срен... серн... серрнаду! – Миттельмайер споткнулся, пролетел несколько шагов, но каким-то чудом удержался на ногах.
– Она и так уже в моём особняке поселилась. Серенады поют, когда надо завоевать женщину.
– Ты нич-чего не п'нимаешь в женщинах! Я ей сам спою!
– Ну да, где уж мне, – усмехнулся Ройенталь, пытаясь представить реакцию Эльфриды на серенаду от пьяного Миттельмайера.

Между тем они добрались до особняка. Прямо напротив балкона рос старый каштан, ночью листва его в жёлтом свете фонаря казалась чёрной. Миттельмайер опёрся лопатками о шершавый ствол, широко расставил ноги и, убедившись в устойчивости позиции, отпустил рукав Ройенталя. Тот немедленно отступил в густую тень. Миттельмайер прокашлялся, взмахнул рукой, покачнулся, сильнее вжался спиной в каштан и завопил:

– Выйди, о выйди на балкон!
Ты, что надёжнейшим тылом можешь стать!
Для моего достойного друга!
Выйди, о чудо, дай лицезреть тебя!
Не скрывайся от нас!
Мы трепещем от предвкушения!
Твоими руками готов вкуснейший обед
И мягкая постель для усталого путника,
Для воина, что мечтает о доме,
В котором ты создашь уют!
Уважением и любовью
Окружит тебя мой достойнейший друг,
Если только согласишься
Дом его назвать своим!
Так выйди же, взгляни!
Адмиралы на коленях пред тобою!

На этих словах Миттельмайер оттолкнулся задом от ствола дерева и тяжело плюхнулся на одно колено. Взвыл что-то нечленораздельно-нецензурное, хватаясь за ушибленную коленку. Наверху скрипнула балконная дверь, и Миттельмайер умолк, только шипел от боли сквозь стиснутые зубы. Ройенталь, уже двинувшись было на помощь другу, остановился и попытался сквозь листву разглядеть на балконе Эльфриду. Белая ночная рубашка в неярком свете уличного фонаря маячила расплывчатым пятном и наводила на мысль о привидении. И ещё что-то странное было в том, как колыхалась на ветру листва.

Миттельмайер между тем перевёл дыхание и затянул снова:

– Благодарю тебя, что отзываешься на скромные песни наши!
Друг мой страдает, сойди же, утешь!
Накорми его обильным ужином,
Напои его щедро вином!
Рубашку свежую подай ему утром,
Улыбнись ему, поклонись ему,
Приветствуй его как достойнейшего из достойных!

Ройенталь внезапно понял, в чём была странность: судя по очертаниям листьев, дерево было не каштаном, а дубом! Но возле его особняка не было дуба... А похожие особняки были только у Оберштайна и Ренненкампфа. Значит, это не Эльфрида, а фрау Ренненкампф стоит сейчас на балконе и слушает пьяный бред Миттельмайера? Эта мысль заставила Ройенталя шагнуть вперёд и ухватить друга за воротник:
– Идём отсюда, немедленно! Это не тот балкон!

И тут фигура в ночной рубашке подняла руку и сдёрнула с головы ночной колпак, который Ройенталь принимал за собранные на затылке белокурые волосы. В свете фонаря заблестела лысина. Один всемогущий... Ройенталь выпустил из рук воротник и попятился.

– Господа адмиралы, – голос, мужской, старческий, был исполнен почтения, которое в этой ситуации звучало издёвкой, – господа адмиралы, поверьте, я очень благодарен вам за предложение перейти на службу к герру фон Ройенталю. Не сочтите мой отказ за неуважение. Но моя семья служит господам фон Оберштайнам уже четыре поколения. – Фигура трагически всплеснула руками и прижала их к груди. – Молодой господин привык к моим услугам, как же он без меня? Поверьте, поверьте мне... Ах, меня многие пытались переманить. Предлагали деньги, отдельный домик в поместье, собственного слугу. Но никто никогда не просил меня так, как вы. Я очень тронут, я благодарен вам. Но я не могу бросить молодого господина, простите меня... – старик начал всхлипывать.

Миттельмайер в продолжение этой речи тихонько отползал на коленях обратно к дубу, так коварно прикинувшемуся каштаном. Зацепился ушибленным коленом за торчавший из земли корень, ойкнул и выругался сквозь зубы. Старик умолк и перевесился через перила, пытаясь разглядеть, что происходит внизу.

– Господин Миттельмайер, - негромко позвал он, – вы, кажется, ушиблись? Не прикажете ли, я вынесу вам свинцовую примочку? Я пригласил бы вас в дом, но молодой господин уснул... Он выглядел таким усталым сегодня... Ох, может быть, всё-таки надо его разбудить?

– Простите... нас, – выдавил из себя Миттельмайер. Кажется, он мгновенно протрезвел от мысли, что сейчас на балконе появится разбуженный Оберштайн. – Не надо никого будить. И говорить о нашем... нашей... об этом разговоре... Не надо говорить вашему хозяину про наш визит! Мы уже уходим!

На углу Ройенталь оглянулся. Старик стоял на балконе и качал головой. Ройенталь представил себе, как он смотрел вслед двум фигурам в гросс-адмиральских плащах, ковыляющим наискосок через площадь, спотыкаясь, чертыхаясь и поддерживая друг друга. Если Оберштайн об этом узнает... Чувство стыда было острым и едким.


***

Не желая продолжать спор, Оберштайн повернулся на каблуках и проследовал к выходу. Фернер помедлил секунду-другую, прищурился, обводя взглядом адмиралов, затем пожал плечами и направился следом за своим шефом, насвистывая какой-то бойкий мотивчик.

Ройенталь высокомерно задрал подбородок. Поле боя осталось за ним.
– Кажется, он не знает, – шепнул за его спиной Миттельмайер.
– Сухарь, – громко резюмировал Ройенталь. – И помощник такой же.
– Не скажите, Ройенталь, не скажите, – внезапно возразил Меклингер. – Военный министр, конечно, человек неэмоциональный, холодный, но у Фернера есть некоторая чувствительность, интеллигентность, я бы даже сказал – романтичность.
– У Фернера? – скептически задрал бровь Ройенталь. – И как же эта романтичность проявляется?
– Ну например, вы заметили, какую мелодию он сейчас насвистывал? Причём Оберштайн не сделал ему замечания, даже прислушался. Знаете, что это за мелодия?
– О нет, – вздохнул догадавшийся Миттельмайер.
– Прекрасная, романтичная мелодия. Моцарт. Маленькая ночная серенада.

Чувство стыда... Ну, вы знаете.

- Киииииися! – раздался в императорском саду радостный возглас юного наследника Александра-Зигфрида – киися!
- Ваше Высочество, ваше Высочество, это не «кися», это лев! Ваше высочество! - следом за мальчиком, путаясь в длинных шелковых юбках, семенила его молоденькая бонна. Она совсем недавно закончила «Высшие курсы для нянь и прислуги», и потому не имела опыта подобных ситуаций.
- Он может вас укусить, Ваше Высочество!
Но было уже поздно: два львенка – звериный и человеческий – не мигая смотрели друг на друга. Звериный «царевич» словно унюхал в человеческом родственную душу, и потому припал на передние лапки, желая поиграть. Львенок был еще совсем маленький, его недавно отняли от львицы, «детские» пятнышки еще не сошли с его головы, спинки и боков, но жесткую дрессуру он уже успел пройти. Оттого он не стал выпускать когти даже когда детская ручонка потянулась к его лбу, чтоб погладить.
- Успокойтесь, фройляйн, я его крепко держу на цепи. Львенок не сделает ничего плохого его Высочеству. – Не кто иной, как Фриц-Йозеф Биттенфильд стоял под деревом, намотав на руку крепкую стальную цепь, и улыбался во весь рот. Конечно, это же он уговорил весь императорский адмиралитет скинуться и купить его Величеству льва! Он уж точно знает, чем порадовать своего Императора.
- Киииися! – Блаженствовал мальчик, почесывая львенка за ушком. Львенку эта игра нравилась не меньше.
- Что тут происходит, потрудитесь сейчас же объяснить – холодные стальные нотки в голосе Императрицы скрывали страх и переживание за сына. Казалось, что вот она не выдержит и разразится обыкновенным женским скандалом или криком испуганной матери. Но нет – показалось.
- Это подарок… его Величеству, Золотому Льву Галактики. На годовщину царствования. – Лоб Императорского Тигра покрылся испариной. Он в этой жизни никого и ничего не боялся… кроме этой женщины. В ней было что-то такое, что вызывало трепет и благоговение.
- Вы своим «подарком», адмирал, нарушили все законы дворцового этикета, приличия и здравого смысла. Нельзя приносить в подарок животное, не поставив в известность одариваемого и не спросив его позволения. Теперь на содержание этого «подарка» я каждый месяц буду вычислять из жалования тех, кто этот подарок сделал. Фройляйн, заберите ребенка.
- Киииииися! – отчаянно ревел Наследник на руках у бонны.
Дальше должна была бы следовать слезливо-ванильная история о том, как маленький Александр неизлечимо болел, пока не получил львенка назад. Но это могло случиться у любой другой матери, но не у Хильды. Ей не нужен был второй Эрвин- Йозеф. На понятном малышу языке она сказала, что львенок живет у себя дома, его мама-львица отпустила просто поиграть с Алеком, и что в выходные они обязательно навестят его в зоологическом саду.
Императору подарок очень понравился, он заявил, что это намного лучше, чем безжизненные золотые статуэтки, и согласился содержать льва всю жизнь. Хильдегарда не обманула – вместе с сыном в зоосаду они кормили львенка говяжьей вырезкой, а тот радовался угощению.

***
Тристан умирал. Юный наследник Александр-Зигфрид скупо смахнул с лица внезапную слезинку. Сегодня льву врачи помогут уйти в Хель – сам он который день бессмысленно блуждает по лабиринтам полуживой – полумертвой старухи, а та не знает зачем ей такой диковинный зверь, и потому не спешит его забирать. Несколько дней назад она протянула за отцом холодную разложившуюся руку, но она снова увернулся. А может это Тристан предложил себя взамен отца?
- Прощай, Тристан – прошептал принц и предательски разрыдался.
Лето переходила в осень. Всему самому хорошему однажды приходит конец.

Голос совсем молодой, даже девичий.
– Фройляйн, вы уверены?
– Абсолютно. Симптомы как по учебнику, – девушка явно взволнована и напугана, но тем не менее на все вопросы диспетчера отвечает внятно, собранно, исчерпывающе.
– Имя больного, адрес? Группу крови, резус знаете?
– Оскар фон Ройенталь, вторая положительная. Парламентский городок, Восточный район, Шестой Лучевой проспект, дом тридцать два.
За оставшиеся до приезда скорой три минуты девятнадцатилетняя студентка Одинской военно-медицинской академии Эли фон Ройенталь успевает продиктовать сообщение для старинного друга отца, маршала в отставке Вольфганга фон Миттермаера.

Вольфу достаточно было назвать своё имя, и его тут же провели в холл отделения сосудистой хирургии.
– Дядя Волк!
– Здравствуй, малышка! – он обнял темноволосую стройную девушку, на которую за много лет привык смотреть если не как на свою дочь, то как на племянницу. – Как? Говорят что-нибудь?
– Ничего не говорят. А он… Он в операционной. Нам только ждать.

Ждать пришлось долго. Миттермаеру порой казалось, что стрелки часов приклеились к циферблату. Прошло почти четыре часа, прежде чем в холл вышел хирург с потемневшим от усталости лицом.
– Фройляйн фон Ройенталь?
– Это я! – вскочила Эли.
– Ну что ж, могу сказать вам, что операция прошла успешно и прогноз благоприятный. Хотя это почти чудо. Если бы на десять минут позже привезли – неизвестно, как бы все обернулось. Может, и параличом, - врач провел ладонью по лбу. – А знаете, фройляйн, наши диспетчеры от вас в восторге – мгновенно разобрались, что к чему, четко все объяснили, и вообще держали себя в руках…
Эли слабо улыбнулась.
– Я все-таки учусь на врача. Должна определять такие вещи. А его можно увидеть? Хотя бы на минутку…
Хирург несколько мгновений размышлял.
– Мы действительно собираемся перевести вашего отца в палату интенсивной терапии, но решение принимать будет часа через три, в зависимости от его состояния. Не хотите пока перекусить? Этажом выше у нас кафетерий для персонала, кто-нибудь из сотрудников вас проводит.

Они выбрали себе кофе, теплые бутерброды, кусок пирога на двоих и устроились столиком.
– Я прилетела раньше, «Стрелой», не «Караваном», – начала Эли, сделав глоток. – Папа всегда меня встречал, хотя мы почти никогда не договаривались специально. Разница прилета небольшая, не страшно, если кто немного подождет. А тут меня как будто звали «Домой, домой…». Даже багаж не получила, схватила попутку и… Приезжаю – а он лежит… Поперек порога.
Миттермаер легко сжал руку девушки.
Он не раз говорил другу, что тому стоило бы быть чуть теплее, чуть снисходительнее, чуть мягче, чуть эмоциональнее в отношениях с дочерью. Или хотя бы тоже звать ее Эли, как зовут друзья. Но Оскар, пожимая плечами, отвечал, что дом, еда и все необходимое для получения лучшего образования у Эльфриды есть, а если ей стало недостаточно суммы, выделяемой ежемесячно на булавки, то об этом достаточно сказать.

Перед тем как впустить в напичканную аппаратурой палату их предупредили – держать себя в руках, без обмороков, истерик, криков. Эли, соглашаясь, кивнула.
Миттермаера всегда до дрожи пугали капельницы, но сейчас, увидев рядом с кроватью друга металлическую конструкцию с четырехсоткубовым флаконом какого-то препарата, он облегченно выдохнул – значит, жив, значит, есть за что бороться.
– Папа. Папа… – тихо позвала девушка.
– Эли… Дочка… Люблю…

Только в машине, по дороге домой девушка разрыдалась, выпуская напряжение и страх.
А Вольфганг Миттермаер не мог избавиться от впечатления, будто что-то изменилось в отце и дочери за эти несколько часов. «Повернулись небесные веретена» - сказала бы его старая нянька, любившая дремучие террианские легенды.

* * *

– Вы все видели, сестры. Видели и слышали. Он сказал женщине «люблю», – молодая пряха с вызовом смотрит на двух своих товарок.
Одна из них, средних лет, сумела сохранить строгое выражение на лице, но у другой, пожилой, казалось, светилась каждая морщинка.
– Он сказал женщине «люблю», – улыбнулась молодая пряха, и привычным движением закрутила колесо самопрялки.

Можно сказать, никогда ещё день рождения Его Императорского величества не праздновался с таким размахом. Раньше каждый раз что-нибудь мешало - война, болезнь, нелюбовь императора к помпезному прославлению правящей династии. Но в год пятилетия правления Райнхарда Оберштайну наконец удалось убедить его в том, что надо же дать народу возможность повеселиться. А может быть, решающим стало предложение пригласить на праздник делегацию независимого Изерлона во главе с Яном Вэньли. Так или иначе, Райнхард после долгих обсуждений сдался и позволил адмиралам устроить торжество в честь своего императора.

Подарки обсуждали примерно так, как опытные игроки в покер набавляют ставки - зорко следя за выражениями лиц собеседников и бдительно сохраняя вид небрежной уверенности на собственном лице.

– Чёрные Уланы не посрамят флаг Золотого Льва, – громко заявил Биттенфельд. – Мы порадуем кайзера боевой подготовкой, которая и не снилась изерлонским негодяям.
– Промаршируете по парадному залу строевым шагом? – иронично поднял бровь Ройенталь.
Биттенфельд не уловил насмешки:
– Устроим авиашоу. Такие манёвры в атмосфере покажем! Пусть Ян Вэньли позавидует выучке моих орлов!
Мюллер поперхнулся виски и закашлялся. Меклингер, привычно расположившийся за роялем, проиграл что-то бравурное и поднял бокал:
– У его величества прекрасный вкус. Я порадую его картиной. Даже, пожалуй, портретом, – улыбнулся в усы и изящно отпил виски из бокала. Остальные адмиралы завистливо вздохнули, но выпили вместе с Меклингером.
– Подарить бы ему Изерлон... - задумчиво произнёс Ройенталь.
– Расстроится. Вот подарить бы ему возможность самому взять Изерлон... – в тон ему ответил Миттельмайер. Оба снова вздохнули, переглянулись, вспоминая, как брали Хайнессен, и пожали плечами.
– Что-нибудь экзотическое. С Терры, например, – вступил в разговор Вален.
– Или с Феззана, – поддакнул Мюллер.
Все замолчали. Итог дискуссии подвёл Айзенах, в полной тишине разлив по бокалам остатки виски.

Биттенфельду крупно повезло - он вручал свой "подарок" первым. Гости императора полукругом стояли на террасе, над которой в прозрачном весеннем небе кувыркались два десятка эсминцев, выполняя фигуры высшего пилотажа. Новая броня "хамелеон" отсвечивала золотом, тяжелые, похожие на кувалды корабли зависали над дворцом, переворачивались вверх брюхом, скользили по немыслимым траекториям. Зрелище было красивым и смутно угрожающим. Кайзер смотрел внимательно, очень серьёзно, будто и впрямь на военных манёврах. Принц Алек то и дело хлопал в ладоши, кайзерин Хильдегарде хмурилась, поглядывая искоса на изерлонскую делегацию. Ян Вэньли вежливо равнодушно улыбался, зато его жена цепким взглядом профессионального военного следила за перестроениями и кульбитами Чёрных Улан. Под конец, эффектно сблизившись почти вплотную, корабли выстроились в причудливую ломаную линию. Гости зааплодировали: в небе над террасой висела эмблема императора - Золотой Лев.

Да, первым преподнести подарок императору - немыслимая удача, впрочем, адмиралы давно знали, что Биттенфельду везёт в самых отчаянных ситуациях. То, что последовало дальше, было похуже разгрома при Вермиллионе.

Портрет: император Райнхард в военной форме и парадной мантии, у его ног – лев. Лев изображён в модной технике "смещённой реальности", позволяющей зрителю увидеть обращённую к императору морду с выражением собачьей преданности и обожания.
Статуэтка льва из ценного чёрного дуба, вырезанная знаменитым феззанским скульптором.
Живой лев, изловленный на Старой Терре и доставленный в золочёной клетке, измотанный перелётом, нервно бьющий тонким лысым хвостом с кисточкой на конце по впалым жёлтым бокам.
Столетний коньяк - бутылка в форме головы льва, выпущенная в единственном экземпляре по спецзаказу.
Шахматы, в которых белый король выполнен в виде льва.
Винтовка с прикладом, инкрустированным львиной фигуркой.
Львы, львы, львы - во всех видах, из разных материалов, и с каждым следующим львом Райнхард хмурился всё сильнее, а адмиралы стояли покрасневшие и смущённые, косились на ехидно улыбающихся гостей с Изерлона и представляли себе, какой разнос получат завтра от кайзера за отсутствие фантазии, стратегического предвидения и координации действий. Единственным, кто не преподнёс льва в том или ином виде, оказался Оберштайн – он вообще ухитрился не участвовать в нескончаемой череде поздравлений, коварно заняв позицию за спинами кайзера и кайзерин.

Последней каплей стал милый плюшевый львёнок, преподнесённый фрау Кесслер. Райнхард нервно дёрнулся, передал игрушку сыну и решительно прервал затянувшуюся церемонию:
– Господа, благодарю всех за столь изысканные подарки. Я бы хотел показать нашим гостям дворец и парк.
– Ох, а мы ведь тоже приготовили подарок, – адмирал Ян Вэньли поднял руку, будто хотел почесать в затылке, но удержался и только поправил взлохмаченную чёлку. – Только мы не знали, что надо дарить обязательно льва.
– Это традиция империи, – невозмутимо пояснил Оберштайн из-за плеча кайзера. – Вы не обязаны её соблюдать.
Адмирал Ян кивнул. Два рослых розенриттера в парадных белых мундирах с алыми шевронами выкатили тележку, на которой стояла коробка, перевязанная белым бантом. Коробка была примерно в рост человека, а бант напоминал форменные шёлковые шарфы старой военной формы Альянса.
– Что это? – кайзер Райнхард глядел на очередной подарок с любопытством. И немного с подозрением, будто ожидал, что в коробке вопреки словам адмирала Яна окажется очередной лев. Например, переплавленный местными изерлонскими скульпторами из брони старых альянсовских кораблей. Или составленный из штурмовых топоров с розенриттерскими эмблемами.
– Мы подумали – как хорошо, что мы больше не воюем. Но вашему величеству может быть... ну, немного скучно. Иногда. Вот и решили подарить такую штуку. Это стратегический симулятор с мобильным узлом трансгалактической связи. Новая разработка наших инженеров, экспериментальная модель. Такой же установлен на Изерлоне. Теперь, если захотите, мы сможем сразиться в любой момент, не мобилизуя флоты.

Райнхард пристально, глаза в глаза смотрел на адмирала Яна. Тот смущённо улыбнулся, но взгляд императора выдержал. Потом пожал плечами:
– Ну да, я тоже скучаю. Иногда. В истории человечества столько интересных сражений, а обсудить не с кем.

Император Райнхард и адмирал Ян шли рядом и оживлённо беседовали. Свита императора почтительно приотстала. Адмирал иногда поводил лопатками, как будто его что-то беспокоило. Возможно, ощущал спиной пристальный, оценивающий, недобрый взгляд Оберштайна.

Лениво и равнодушно смотрели на них из глубины парка мраморные львы.