"Нянечка" - ядовито хмыкнул Ройенталь вслед пронесшемуся по коридору военному министру. Миттермайер вопросительно изогнул бровь, требовательно глядя на приятеля: еще бы, обычно министра именовали "гадом" или "собакой", а тут неожиданное "нянечка". История оказалась простой и достаточно сюрреалистичной, чтобы можно было поверить, ибо такой бред Ройенталь бы не сочинил из банального опасения оказаться неубедительным: заглянувший намедни в уголок отдыха Оскар, был вынужден скрыться за ближайшей пальмой, изо всех сил зажимая рот, чтобы злорадно не заржать от вида паникующего Оберштайна. Впрочем, того можно было понять - не каждый же день откровенно нетрезвый кайзер трясет его за грудки, требуя колыбельную? Попытки воззвать к его разуму, если можно так определить фразу "Ваше превосходительство, вы слишком много выпили!", произнесенную неподражаемым тоном, в котором умудрился поместиться целый спектр эмоций, от "и что с этим делать?" и "как вы меня достали!" до слабого оттенка "ну что за дурень...". Добивающим ударом по психике не вовремя заглянувшего в, по идее, общественное место адмирала, была финальная сцена, когда министр, опасливо огляделся по сторонам, вздохнул с невыразимой тоской, взромоздил лыка не вяжущее начальство на довольно удобный диванчик, с усилием отодрав его перед этим от собственного кителя, и что-то тихонько замурлыкал, пока кайзер не смежил веки, оплыв на подушке. Правда, стоило тому замолчать, как Лоэнграмм тут же проснулся и невнятно высказал свое негодование, зато вскоре Ройенталь услышал, что поют, на мотив колыбельной уже не кайзеру, дрыхнущему сном младенца, а конкретно ему, Ройенталю, на манер все той же колыбельной: "Адмирал Ройенталь не сидите за горшком, а зовите Кисслинга, пусть в покои волочет".