Он почти не изменился.
Только волосы отпустил длиннее, чтобы не было видно уродливый шрам на виске. Оно и правильно - ни к чему такую красоту портить.
Биттенфельд не был ценителем мужской красоты, но даже он признавал, что Фаренхайт был красив. Он и сейчас оставался красивым - несмотря не шрам и совершенно мертвый взгляд, как будто Адальберт все-таки погиб там, в том бою. Ординарец каким-то чудом умудрился его вытащить, истекающего кровью, жизнь Фаренхайта удалось спасти, даже каким-то чудом обошлось без инвалидности. Но лечение затянулось, и к тому времени, как его признали годным к строевой, война успела закончиться. И кайзер успел... много чего успело случиться. И Адальберт не мог простить себе, что столько времени провел на больничной койке, когда был нужен кайзеру и своей стране.
Фриц Йозеф все никак не мог собраться с духом и навестить его, а когда все-таки собрался, то почти пожалел. Вроде и улыбка та же, вежливая, спокойная, и голос спокойный и негромкий - а светло-голубые глаза пустые до жути.
- Я не упрекаю вас, адмирал, - тихий голос звучит почти ласково, стараясь успокоить поедом изъевшую Биттенфельда совесть, но недосказанные слова повисают в воздухе.
Пес его знает, что было бы лучше - бросить и мучиться совестью самому или не бросить, и видеть как мучается он.
Биттенфельд не знал, получится ли у него убедить Фаренхайта, что тот ещё пригодится стране и кайзерин, пока не подрастет принц Александр, но твердо решил, что изо всех сил постарается.