Лютц погиб. Остался там, на проклятой Урваши. Умер за него, за своего кайзера. Совсем как Кирхайс. Ну почему самые лучшие, самые преданные уходят в Вальхаллу? Как Ройенталь мог решиться на предательство?! Вместе же начинали... Неужели гросс-адмирал забыл свою клятву? Кирхайс, Лютц, Ян Вэньли, Ройенталь... Кто следующий? Миттермайер? Или кто-то ещё? Аннерозе так и и не приехала. И фройляйн фон Мариендорф не дала ответа... Он один. Совсем один. Отчаяние, тяжёлое и промозглое, сдавливало голову. Райнхарда знобило. То ли простыл в урвашском лесу, то ли непонятная болезнь вернулась. Добраться бы сейчас до каюты, залезть под одеяло и попытаться заснуть. И пусть приснится что-нибудь хорошее. Тёплое. Свежий кофе, например, с пирогами Анне. Или живой Кирхайс. Может быть, он посоветует, как быть.
Райнхард фон Лоэнграмм встал с кресла, собираясь покинуть мостик, и тут «Брюнхильду» тряхнуло. Его величество успел услышать вскрик Эмиля, больно удариться коленом о пол и ухватиться за кресло. В глазах потемнело. Или это освещение отключилось?

В себя кайзера привела боль в руке, державшейся за подлокотник. Три длинные царапины кровоточили, а оставившая их рыжая кошка сердито шипела. Кошка. На сиденье императорского кресла. Но на «Брюнхильде» не было животных! И кресло совсем другое.
Райнхард оглядывался по сторонам и не узнавал свой флагман. Он казался гораздо больше. Куда-то исчезли ступеньки и лев. Золотого льва, герба Нойе Рейха, больше не было на привычном месте. Это не «Брюнхильда». Не «Брюнхильда». Где он? Куда он попал? Даже на Урваши Райнхарду не было так страшно. Для паники не хватало ни времени, ни сил. И рядом бежали Эмиль, Мюллер, Кисслинг, охрана... Где они? Куда все подевались? Почему здесь так пусто? В рубке должна быть дежурная смена. Может быть, он заснул, и ему всё приснилось? И странный корабль, и гибель Лютца, и Урваши?
Кошка насмешливо щурилась. Кажется, этим животным разрешается смотреть на императора. Или на короля? А царапаться им тоже позволено? Рыжая зараза зевнула и спрыгнула с кресла. И пошла неторопливой хозяйской походочкой к единственному человеку, сидевшему внизу. С того места, где находился Лоэнграмм, был виден только светлый затылок. Пилот — сообразил Райнхард. Ну конечно! Вот кто ответит на все вопросы.
- Эй!— позвал кайзер. — Вы слышите меня, офицер?
Пилот развернулся вместе с креслом, и Райнхард поперхнулся заготовленным вопросом. На него смотрело его собственное лицо, только немного повзрослевшее. Этого потрясения уставший организм не выдержал. Райнхард фон Лоэнграмм потерял сознание.



Бескрайняя чернота космоса завораживала. Как всегда. Райнхард Мюзель не слишком верил в асов, даже в детстве. И в Вальхаллу не собирался. «Что я забыл в этой вечной казарме? Там же с ума сойти можно от скуки!» — заявил он однажды перед сражением. А на вопрос, что же ждёт его после смерти, ответил: «Души пилотов уходят в небо». В том, что его высокопревосходительство гросс-адмирал Мюзель является пилотом милостью Тюра, никто не сомневался. «Первый пилот рейха» — этим почётным званием Райнхард гордился куда больше, чем гросс-адмиральским. Небо и корабли были его главной страстью. Смыслом всей жизни. «Роланд» был его домом, его верным другом и боевым соратником. Его синей птицей. Мюзель мало кому доверял свой флагман, предпочитая пилотировать самостоятельно. Особенно он любил такие ночные вахты, когда в рубке больше никого не было. Кроме её хвостатого величества, разумеется. В эти часы слияние с кораблём ощущалось особенно остро. Будто крылья за спиной вырастали, и он мчался, вырываясь вперёд. Вот и сейчас группа сопровождения поотстала. Ничего, через полчасика нагонят. А пока можно наслаждаться свободой — тем, чего Мюзелю очень не хватало на службе. И долгое пилотирование было для него самым лучшим отдыхом.
Это через неделю, в столице Новоафинской Демократической Республики, придётся следить за каждым словом, жестом, шагом. Быть настороже. Рейху выгодно, чтобы на предстоящих парламентских выборах победила партия мира. Но «ястребы» не будут щёлкать клювами. Недавно посольство доложило о нападении на одного из сотрудников. Конечно, демократы извинились, а виновные схвачены и выданы имперским властям. И всё-таки хотелось бы обойтись без эксцессов.

Внезапно «Роланд» содрогнулся всем корпусом. Словно по нему дали хороший залп. Только вот на несколько парсеков вокруг не было ни одного корабля. Никаких признаков внешней угрозы. И никаких повреждений. Вот и славно. Райнхард обернулся, чтобы проверить, всё ли в порядке с Кёнигин — кошка терпеть не могла внезапных перегрузок. Особенно когда те мешают спать.



Фюльгья. Так вот она какая. Золотые волосы, белый плащ... Тётушка говорила, у меня очень сильный дух-защитник. Стоп. Фюльгья. Значит, всё? Танцы со смертью закончились?
Странное дело — мальчишкой Райко мечтал хоть одним глазком увидеть свою защитницу, а сейчас испытал досаду. Ну как же не вовремя! Райнхард Мюзель попытался припомнить, означает ли появление фюльгьи немедленную смерть или у него ещё есть время. Не хотелось бы уходить, оставив незаконченные дела. Хотя умереть в небе, на любимом корабле — что может быть лучше? Но на обратном пути.

Позже, когда Аннелоре спросила, не думал ли он о том, что это дурацкий розыгрыш, Райнхард пожал плечами:
- Лора, ты же знаешь, как я тщательно подбирал экипаж. Лунатиков среди них нет. Дураков, вроде кузенов Карла и Петера — тем более. Они обожали пугать мелюзгу страшными историями на ночь. Однажды решили изобразить вставшего из гроба мертвеца. Замотались в простыни и скреблись в окна. Ох, как малыш Клаус орал... Его потом в четыре руки из-под кровати вытаскивали.
- А тебя?
- Лорхен. Мне тогда было целых восемь лет. Я умел читать и писать. Дядя брал меня на охоту, потому что я уже большой мальчик. Большой, понимаешь? И я отвечал за Клауса. Хотя, если честно, было очень страшно. Помню, жалел, что не могу залезть под стол. Засмеяли бы.
- Вот что значит суровое фронтирское детство, — покачала головой Аннелоре. — Надеюсь, эти придурки получили хорошую взбучку.
- И ещё какую! У тётушки рука тяжёлая, — Райнхард пригладил волосы на затылке. Видимо, припомнил эту самую руку, — зато такие уроки запоминаются надолго. А самое главное — я знал, что меня, всех нас любят. О нас заботятся, беспокоятся, нас учат. А вечерами тётя сидела за вязаньем и рассказывала сказки и истории про богов. Только не те, что в старых книгах, а свои. Но я никогда раньше не думал, что эти истории могут быть правдой.
- Ты о Лоэнграмме?
- Да. Тётушка говорила, что никогда нельзя отчаиваться. Потому что от горя люди пропадают. Был человек — и исчез. На глазах ординарца, адмирала Мюллера и ещё нескольких человек. С него тогда можно было Смерть рисовать. Косы только не хватало.
- Профессор говорит, очень запущенный случай. Куда только лейб-медики смотрели?
- Ну, мой августейший тёзка будет гораздо более послушным пациентом — засмеялся Мюзель. Сам он терпеть не мог больницы. И почти каждый день навещал своего «подкидыша», проходившего обследование. Они много беседовали, не всегда понимая друг друга, но кузен (так Райнхард Мюзель про себя звал Лоэнграмма) понемногу оттаивал. Он всё чаще улыбался, особенно после встречи с Кирхайсом. То есть его величеством Зигфридом.



Консилиум закончился полчаса назад. Врачи были осторожны в прогнозах, а лечение обещало быть долгим. И всё равно впервые за эти полтора месяца Райнхард фон Лоэнграмм чувствовал себя почти счастливым. У него снова появилась надежда. Дом. Семья. Кирхайс.