— Нейхардт, что ты делаешь?
— Завещание пишу. Как думаешь: "В моей смерти прошу винить Фрица Б." будет информативно?
— Вполне. Но зачем?
— На случай, если этому кровавому маньяку-склеротику все же удастся выжить, — Мюллер с осуждением посмотрел на бьющую хвостом большую полосатую кошку и почти с завистью на два залитых кровью трупа: те уже отмучались, причем, практически мгновенно. А им все еще предстоит.
Валлен печально покачал головой:
— Нет, ему тоже не удастся, он для них чужаком пахнет. А нюх тут у них специфический, сам видишь, как на кровь сбежались, — Валлен в который раз посмотрел на монитор, показывающий вид с камер в коридоре, и обреченно спросил:
— Интересно они тоже склеротики или специально лекарство не пьют? И откуда их столько?
— А они всегда вокруг были, только их никто никогда не замечал.
В бронированное оконное стекло пока тщетно, но очень настойчиво, ломился орангутанг — бывший мойщик окон. Снизу, с газона, доносился волчий вой садовников. В вентиляции шуршала и ворочалась анаконда-электрик. В коридоре перед дверью было особенно тесно: два гризли-сантехника, гиена-лифтер, пума-барменша из кафетерия и техничка-аллигатор. Наружную ручку двери обвил курьер-гюрза. К ним подтягивались еще фигуры, некоторые на ходу что-то дожевывали.

— Нейхардт, что ты делаешь?
— Завещание пишу. Как думаешь: "В моей смерти прошу винить Фрица Б." будет информативно?
— Вполне. Но зачем?
— На случай, если этому кровавому маньяку-склеротику все же удастся выжить, — Мюллер с осуждением посмотрел на бьющую хвостом большую полосатую кошку и почти с завистью на два залитых кровью трупа: те уже отмучались, причем, практически мгновенно. А им все еще предстоит.
Валлен печально покачал головой:
— Нет, ему тоже не удастся, он для них чужаком пахнет. А нюх тут у них специфический, сам видишь, как на кровь сбежались, — Валлен в который раз посмотрел на монитор, показывающий вид с камер в коридоре, и обреченно спросил:
— Интересно они тоже склеротики или специально лекарство не пьют? И откуда их столько?
— А они всегда вокруг были, только их никто никогда не замечал.
В бронированное оконное стекло пока тщетно, но очень настойчиво, ломился орангутанг — бывший мойщик окон. Снизу, с газона, доносился волчий вой садовников. В вентиляции шуршала и ворочалась анаконда-электрик. В коридоре перед дверью было особенно тесно: два гризли-сантехника, гиена-лифтер, пума-барменша из кафетерия и техничка-аллигатор. Наружную ручку двери обвил курьер-гюрза. К ним подтягивались еще фигуры, некоторые на ходу что-то дожевывали.

Подчиненные Биттенфельда адмирал Харбаршдат и его заместитель Гребнер просили встречи с министром обороны, но им холодно отказали. То же самое было и с просьбой о встрече с Биттенфельдом.
- Нельзя к господину министру. - отрезал Фернер. - Нельзя! У него стресс и правое крыло порвано, и он спит он теперь днем. А вашего командующего до сих пор тошнит серыми тряпками! Вон, к Валену в вольер... то есть в кабинет идите. Если жизнь не дорога.
Фернер проводил Улан мрачным взглядом, подождал пока захлопнется дверь и достал черновик своих мемуаров. Он решительно зачеркнул название "Тень гения", задумчиво погрыз ручку и вывел новое: "Мой департамент и другие животные"

— Да помоги же! — Валлен с трудом тащил по коридору брыкающееся полосатое тело. Мюллер суетился вокруг, заходя то с одной, то с другой стороны.
— Давай запрем его в каком-нибудь номере, как Оберштайн советовал. На недельку, пока назад не превратится.
— Давай! А то Черным Уланам его в таком виде показывать нельзя: кто знает, сколько у них таких зверушек водится. Ты сам видел, кабинет он разнес за минуту, Хайнессен подобное нашествие точно не переживет.
— Только хорошо бы этот номер был без окон. Да и охрану поставить не мешает.
— Фернер из-под стола вылезет и поставит, только не забудь сказать, где именно мы его запрем.
Тигра в объятиях Валлена вырывался, махал плюшевыми лапами, желал играть. Особые неприятности вынужденным носильщикам доставлял хвост-пружина.

- Мы делили апельсин, - мурлыкал серый волк, любовно обгладывая правый локтевой сустав. – Много нас, а он…
- Такой жёсткий, - поморщился огромный полосатый тигр, поднимая измазанную в крови усатую морду.
- Не в рифму, - подумав, сообщил ему волк, с хрустом разгрызая хрящик. – И не в размер.
- Размер не главное, - ощерился тот. – Хотя чем больше, тем, конечно же, лучше.
- Рассуждаешь, как нимфоманка.
- Рассуждаю, как крупный хищник, которому эта жилистая ерунда – на один укус.
- А ты что скажешь? – спросил тигр, и оба они повернулись к бурому медведю, флегматично поедающему левую ногу.
- Мы делили труп министра: пусть не поровну, но – быстро, - пробурчал тот.
Тигр и волк переглянулись.
- Ха, - фыркнул первый, - интересный эффект. А всего-то лишних полторы минуты без антидота.
- Лишних полтора года в гуманитарной гимназии – не желаешь? – медведь вгрызся в свою часть добычи и поволок её в угол кабинета.
- Меклингер бы оценил, - хмыкнул тигр.
- Не оценил, - сыто облизнулся волк. – Он травоядный.
- Ну да, в семье не без урода, - согласился тигр и покатал лапой глазной протез. – Оставить ему на сувенир, что ли?
- Можно, - одобрил волк, аккуратно подтягивая к себе остатки.
- Не лопнешь?
- А я не себе. Я тоже на сувениры… С удовольствием бы бросил всё и не мучился, но…- он с трудом отгрыз часть туловища и принялся заворачивать её в обрывок серого плаща. – Но если я не привезу им хотя бы по паре ребер, Лютц с Кесслером мне этого никогда не простят.

- Мы делили апельсин, - мурлыкал серый волк, любовно обгладывая правый локтевой сустав. – Много нас, а он…
- Такой жёсткий, - поморщился огромный полосатый тигр, поднимая измазанную в крови усатую морду.
- Не в рифму, - подумав, сообщил ему волк, с хрустом разгрызая хрящик. – И не в размер.
- Размер не главное, - ощерился тот. – Хотя чем больше, тем, конечно же, лучше.
- Рассуждаешь, как нимфоманка.
- Рассуждаю, как крупный хищник, которому эта жилистая ерунда – на один укус.
- А ты что скажешь? – спросил тигр, и оба они повернулись к бурому медведю, флегматично поедающему левую ногу.
- Мы делили труп министра: пусть не поровну, но – быстро, - пробурчал тот.
Тигр и волк переглянулись.
- Ха, - фыркнул первый, - интересный эффект. А всего-то лишних полторы минуты без антидота.
- Лишних полтора года в гуманитарной гимназии – не желаешь? – медведь вгрызся в свою часть добычи и поволок её в угол кабинета.
- Меклингер бы оценил, - хмыкнул тигр.
- Не оценил, - сыто облизнулся волк. – Он травоядный.
- Ну да, в семье не без урода, - согласился тигр и покатал лапой глазной протез. – Оставить ему на сувенир, что ли?
- Можно, - одобрил волк, аккуратно подтягивая к себе остатки.
- Не лопнешь?
- А я не себе. Я тоже на сувениры… С удовольствием бы бросил всё и не мучился, но…- он с трудом отгрыз часть туловища и принялся заворачивать её в обрывок серого плаща. – Но если я не привезу им хотя бы по паре ребер, Лютц с Кесслером мне этого никогда не простят.

Оберштайн рваный плащ поправляет
И свой новый приказ объявляет:
Запереть Биттенфельда в чулан
И сдать Мюллеру Черных Улан.

Сильно Мюллер стал сердит,
Биттенфельду говорит:
"Вы как будто бы случайно
Проглотите Оберштайна,
Чтобы сей флот-адмирал
Ерунды не предлагал.
Мне с Уланами резона
Нет затеивать скандал."

Ухмыльнувшись,
Облизнувшись,
Биттенфельд свой рот открыл
И немедля
Оберштайна
Без запивки проглотил.

Рады, рады, рады, рады
И денщик и адмирал.
(Каждый втихаря мечтает
Чтоб начальство тигр сожрал).

Только Фернер грустит,
Убивается,
И в приказ министерский
Сморкается.

У Биттенфельда в брюхе было
Темно, и тесно, и уныло
И в животе у Биттенфельда
Вздыхает грустно Оберштайн:
"Не понять вам глобальных идей,
Политических сложных путей.
Отпустите меня!
Отрыгните меня!
И, возможно, я стану добрей."

Пожалели Оберштайна адмиралы,
Адмиралы тигру говорят:
"Может, он и вправду сделался добрее?
Отпусти его, пожалуйста, назад!
Если кайзер вскорости приедет,
Вряд ли ждать нам следует наград."

Биттенфельд головою кивает
И широкую пасть открывает.

И оттуда отряхнувшись
Оберштайн спешит скорей
И тот час же адмиралам
Обещает кренделей:
"Зверя этого запрем
В наказание
А для Валена,
И для Мюллера
Будут, будут у меня
Приказания."

И пошли они ругаться
Бунты подавить стараться.

А полосатая гадина
Дрыхла и ела говядину.

Пока кайзер не прилетел, плащиком не помахал и все успокоилось.

- Лучше бы он его сожрал,- прошептал Вален, стоя спиной к оберштайновскому столу и стараясь не прислушиваться к доносящимся сзади звукам.
«Лучше бы я его сожрал», - подумал Биттенфельд, нервно похлестывая себя хвостом по бокам, но не прекращая начатого.
- Лучше бы вы меня сожрали, - холодно сообщил ему распластанный под ним Оберштайн.
- Рад бы, - оскалился тот, - но желание автора – закон. Я вами давился уже раз пятнадцать. В последний раз вон даже отрыжка пошла – и еще какая!
- Я тоже надеялся, что это был последний раз, но, как видите…
- Ничего, уж этот-то раз точно последний.
- Почему вы так уверены?
- Потому что, во-первых, двадцатое исполнение – круглая цифра… - вслух размышлял Биттенфельд, не сбиваясь с ритма. - А во-вторых, вы же знаете поговорку: на всё, что нельзя сожрать или поиметь, надо насрать и закопать. Жрать я вас уже жрал, иметь – имею. Больше вариантов нет. Вот увидите, им надоест…
- Вам самому-то не надоело? – скривился прижатый к полу Оберштайн.
Вместо ответа тигр заурчал громче.
Красный как вареный рак Вален прикрыл лицо рукой.
Мюллер, точно так же созерцающий противоположную от окна стену, поколебавшись, вытянул из-за пазухи планшет. Включил, быстро застучал пальцами по экрану.
- Ты чего? – вытаращился на него Вален.
На щеках Мюллера запылали яркие пятна румянца.
- Ничего не могу с собой поделать, - он закусил губу, борясь со стыдом и смехом одновременно, - но я безумно хочу увидеть, как он закапывает его в ковролин…