Клео надрывно кричала от боли, стоя на коленях и обнимая своего человека. Темноволосый мужчина умирал, прислонившись к металлической переборке, а его хранительница ничего уже не могла сделать. Клео пыталась зажать рану, но кровь хлестала сквозь пальцы ангела. Надо же, такая маленькая дырочка, аккуратная, а кровотечение не останавливается – бедренная артерия задета.
Люди не слышат ангелов, но вскоре плачу Клео вторил крик светловолосого юноши, потерявшего близкого человека. Хранительница с трудом поднялась на ноги и, шатаясь, побрела за людьми, уносившими тело её подопечного. Она уже больше не могла плакать, шла как похоронившая себя заживо, едва переставляя ноги.
А когда дошла, увидела, как, не сдерживаясь, рыдает Майк. Его подопечный – молодой кареглазый парень, умирал на залитом кровью полу. Майк такой же был, когда погиб, даже служил в том же полку. Небеса, за что?! За какие грехи должны умирать вот такие вот мальчишки?!
Клео обняла юношу за плечи.
- Это больно, я знаю. Надо пережить. Понимаю, он у тебя первый. – а у самой голос дрожит, но плакать нельзя. Как не позволяет себя заплакать командир чужого подопечного: вдохнул глубоко, выдохнул сквозь зубы, всего лишь на секунду позволил боли прорваться и всё. Больше нельзя, он командир. Потом, может, позволит. Живым намного больнее, им теперь жить с тем, что не успели, не спасли. Клео посмотрела на Ашура. Тот стоял, закаменев и закусив губу, кулаки сжаты, голова опущена.
Майк немного успокоился, скосил на Клео глаза и ничего не сказал: подол белой туники хранительницы намок от крови.
Им обоим на плечи легли руки Александра. Девушка благодарно кивнула ему. Если не знать, то можно подумать, что Александр не старше Майка, а ведь он умер на сорок с лишним лет раньше меня.
1 июня 800 года осиротело много хранителей.

Когда-то мы были людьми. Но очень давно, я даже уже перестала считать, сколько лет прошло с нашей смерти.
Мы погибли во второй битве при Веге: подбитый, потерявший управление истребитель врезался в корабль. Истребитель моего брата.
Алекс до сих пор не может простить себя, винит в моей смерти. Не помогают даже уверения Андрея, что его вины тут нет. Андрей – это его бывший хранитель.
Кстати, о нём…
Я помню, как мы очнулись в посмертии: высокие стены, наполненная светом комната и оглушительная тишина. Нашего пробуждения уже ждали: молодой человек в старой военной форме (я не знала, чья она, но что армейская видно было невооружённым глазом) и девочка-подросток с азиатской внешностью. Андрей Темников и Ха Тхи Лан. Хранитель Алекса и моя. Были. Тогда ещё соблюдалось соответствие пола хранителя и хранимого. Сейчас уже нет.
***
Остались хранительствовать, а видеть, как разрушается то, ради чего воевали, было больно.
Будучи военными, мы подчинялись Франкулу, но больше всех уважали Чао Юйлуня и Карла Палмгрена. Нет, это не значит, что Палмгрена мы ни во что ни ставили. Отнюдь. Наш лидер, наш идейный вдохновитель, будучи журналистом, он знал, как поднять людей, как повести их за собой. Но Чао был ближе и понятнее, его мало интересовала политика. Даже воюя, он оставался прежде всего музыкантом…
…Мы встречали их, как положено солдатам Флота Чёрного Флага встречать своих лидеров: вытянувшись во фрунт и отдавая честь. Сначала Палмгрен, потом Чао. Они тоже остались, правда, оба сейчас не хранительствуют – учат.
А Франкул и Таушент… О них не принято вспоминать.
Алия отложила ручку. Может быть, это глупо для ангела-хранителя вести в дневнике диалог ни с кем, его ведь никогда не издадут, не напечатают и не прочитают. А всё равно иногда хочется высказать наболевшее.
Может, подопечному Клео пригодиться.

Терять подопечного всегда тяжело. Даже если он дожил до глубокой старости и умер в окружении внуков и правнуков. Вместе с людьми угасает какая-то частичка души ангела, и чем сильнее привязываешься, тем больше теряешь. Её нынешний мальчик был умным и добрым. И удивительно светлым. Из таких и получаются хранители. Она видела это, ещё когда впервые коснулась губами лба новорождённого. Её мальчик мог бы сделать военную или дипломатическую карьеру даже без помощи семьи — небо щедро одарило его. Он мог бы...
Положить руки на плечи, приобнять, согревая и успокаивая. Не бойся, малыш, я с тобой. Ну почему так вышло? За что?! Ведь все эти люди ни в чём не виноваты, их казнят по прихоти жестокого мальчишки, вообразившего, что ему всё дозволено.
Лязг затворов. И она срывается наперерез свинцовой смерти, заслоняя, защищая своего человека. Своё маленькое солнышко, сиявшее всего десять лет и один месяц. Несколько пуль пронзают тело, попадают в распахнутые крылья, и белые перья падают на землю. Кто сказал, что ангелы бесплотны? Больно... как же больно... но ничего, малыш, потерпи. Две раны — пустяки, они не смертельны. Мы справимся.
- Бесполезно. Ты не сможешь его спасти, — пожилой усталый ангел, охранявший Клауса фон Лихтенладе, качает головой.
- Он невиновен!
- Знаю, но...
Кто-то из солдат наклоняется над мальчиком, и сердце девушки-ангела тревожно замирает.
- Этот живой, только плечо прострелено, — докладывает он.
- Ну так пристрели его, — хмуро бросает офицер, — приказ его превосходительства должен быть выполнен в точности.
Нееет! Но люди не слышат отчаянных криков. И остаётся только склониться над телом, целуя своего мальчика в последний раз, принимая его чистую душу. Её солнышко закатилось. Навеки. И эта мука сильнее боли от пуль. Но бывшая хранительница выпрямляется. Ярко-алые крылья трепещут за плечами, а рука сжимает клинок, горящий неистовым белым пламенем. Когда-нибудь он поразит Лоэнграмма. Карающие ангелы умеют ждать.